— Роман, — сказала я, — нам нужно поговорить. Очень неприятно, очень подробно и без ваших любимых формулировок “я всё предусмотрел”.

— Я не всё предусмотрел.

— Уже прогресс.

— Но многое.

— Роман.

— Понял.

Мы вернулись в кабинет.

И я сразу ощутила, как меняется атмосфера. В коридоре мы были людьми, застигнутыми детским вопросом. В кабинете снова появились стол, документы, конверт, экран, папки и эта опасная иллюзия, что жизнь можно упорядочить, если подобрать достаточно плотную бумагу.

Я не села.

Роман заметил.

— Вы собираетесь говорить стоя?

— Да. Так меньше шансов, что меня случайно оформят приложением к договору.

— Вера.

— Нет, теперь слушаете вы.

Он молча закрыл папку.

Это было настолько разумно с его стороны, что я на секунду сбилась.

— Хорошо, — сказала я. — Начнём с главного. Я не буду декорацией.

— Я не предлагаю вам быть декорацией.

— Предлагаете. Просто называете это иначе. Публичный статус, семейная стабильность, линия защиты, рекомендации юристов. Всё это звучит так, будто меня нужно поставить рядом с вами в правильном платье, дать детям в руки рисунки, а дому — приличную историю для чужих глаз.

— Это не так.

— Тогда докажите.

Он сел на край стола, что было настолько не по-романовски, что я почти отвлеклась. Роман Ветров на краю стола выглядел как человек, который нарушил собственный внутренний регламент и пока сам не понял, будет ли за это наказание.

— Говорите, — сказал он.

— Первое. Никаких постановочных семейных сцен в доме. Ни для фото, ни для гостей, ни для ваших юристов, ни для людей, которые считают, что чужие дети — удобный аргумент.

— Согласен.

Я моргнула.

— Так быстро?

— Вы правы.

— Не делайте так.

— Как?

— Не соглашайтесь сразу. Я теряю темп.

В его взгляде мелькнуло что-то живое.

— Записать это как второе условие?

— Не смейте.

Он взял чистый лист и ручку.

— Я всё равно запишу. Чтобы не пропустить.

— Роман, это не деловое совещание.

— Для меня так проще не ошибиться.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, но закрыла.

Потому что в этом был весь он.

Не романтический герой, который внезапно научился чувствовать правильно. Не идеальный мужчина, который просто берёт за руку и говорит: “Доверься мне”. Нет. Роман Ветров сидел на краю стола и записывал мои условия, потому что боялся снова превратить меня в часть своего решения.

Может быть, это и было его “я стараюсь”.

Кривое.

Сухое.

С ручкой в руке.

— Ладно, — сказала я. — Записывайте. Но без заголовка “Список требований Соколовой”.

— А как?

— “Как не разрушить всё окончательно”.

Он записал.

Я уставилась на лист.

— Вы серьёзно?

— Да.

— Вы сейчас поставили официальный заголовок “Как не разрушить всё окончательно”?

— Вы же сказали.

— Роман, иногда мои слова не надо протоколировать.

— Тогда уточняйте заранее.

И вот тут я не выдержала.

Улыбнулась.

Очень не вовремя.

Он тоже почти улыбнулся, но быстро спрятал это в уголке губ. Прежний Роман, наверное, вообще сделал бы вид, что юмор в кабинете запрещён. Этот хотя бы пытался не выглядеть человеком, которого застали за незаконным человечностью.

— Второе, — продолжила я. — Никаких фальшивых обещаний детям. Особенно Асе. Она уже услышала слово “мама”. Мы больше не имеем права играть в полуправду.

— Согласен.

— Третье. Марку нельзя говорить “ты всё поймёшь, когда вырастешь”. Он уже понимает слишком много. Если он задаёт вопрос, мы отвечаем по возрасту, но честно.

Роман записал медленнее.

— Сложно, — сказал он.

— Да.

— Он будет задавать вопросы, на которые я сам не знаю ответа.

— Тогда так и говорите.

— “Я не знаю”?

— Да.

— Это плохая позиция для отца.

— Это честная позиция для человека.

Он посмотрел на лист, потом на меня.

— Хорошо.

— Четвёртое. Не покупайте моё согласие.

Его рука остановилась.

— Я не собирался.

— Собирались. Не специально. У вас это просто встроенная функция.

— Вера.

— Нет, правда. Вы начинаете перечислять защиту, выплаты, условия, свободу, независимость. И всё вроде правильно. Но в какой-то момент я перестаю быть женщиной, которой делают невозможное предложение, и становлюсь проектом с бюджетом.

Он отложил ручку.

— Я хотел, чтобы вы не чувствовали себя уязвимой.

— А я почувствовала себя оцениваемой.

— Это не было моей целью.

— Я знаю. Но получилось так.

Роман встал.

Медленно, как будто ему нужно было удержать внутри сразу несколько ответов и выбрать тот, который не ранит ещё сильнее.

— Тогда сформулирую иначе, — сказал он. — Я не покупаю ваше согласие. И не считаю, что могу компенсировать деньгами ваше участие в моей семейной ситуации. Но если из-за меня вы окажетесь под давлением, публичным или юридическим, я обязан сделать так, чтобы вы не остались одна против этого.

Я смотрела на него.

— Вот это уже лучше.

— Записать?

— Только попробуйте.

Он всё равно записал коротко: “Вера не одна”.

У меня внутри что-то предательски потеплело.

Я отвернулась к окну.

— Вы невозможный человек.

— Взаимно.

— Это был комплимент?

— Почти.

— У вас ужасная техника комплиментов.

— Я работаю над этим.

— Медленно.

— Зато стабильно.

Я снова посмотрела на него и поняла, что опасность этого разговора была вовсе не в контракте. Не в Алисе. Не в семейном слушании, которое маячило впереди тяжёлой взрослой тенью.

Опасность была в том, что Роман учился.

Плохо, неровно, с ошибками, с попытками записать чувства в пункты, но учился. А я, кажется, начинала верить в этот процесс сильнее, чем разумная женщина должна верить мужчине, который полчаса назад предложил ей стать фиктивной невестой.

— Пятое, — сказала я, возвращая себе здравый смысл. — Я не буду врать окружающим о любви.

Он поднял глаза.

— Что именно вы имеете в виду?

— Если кто-то спросит, почему я рядом, я не буду изображать счастливую невесту, которая вчера выбирала салфетки для свадьбы, а сегодня случайно вспомнила, что у неё есть жених. Я могу сказать, что мы близки. Что я важна детям. Что вы важны мне.

Последнее вышло тише, чем я планировала.

Роман не перебил.

Не спас меня от неловкости.

Просто услышал.

— Но, — продолжила я уже твёрже, — я не буду играть любовь на публику. Если между нами что-то есть, оно не для чужих глаз.

Он долго молчал.

— А между нами что-то есть?

Вот за это мужчин надо лишать права задавать вопросы без предварительного уведомления.

Особенно таких мужчин, как Роман Ветров, которые могли произнести фразу спокойно, а смотреть так, будто от ответа зависит не только договор, но и то, куда встанет солнце.

Я скрестила руки на груди.

— Сейчас между нами есть дети в сложной ситуации, бывшая жена с претензиями, документы на столе и ваша потрясающая способность задавать личные вопросы в кабинете.

— Вы уходите от ответа.

— Я элегантно сохраняю остатки достоинства.

— Получается не очень.

— Зато честно.

Он сделал шаг ближе.

Не слишком.

Роман всё ещё умел оставлять мне пространство. И это, пожалуй, было самым опасным из всех его новых навыков. Когда мужчина давит, проще сопротивляться. Когда даёт тебе возможность отступить — сложнее не сделать шаг навстречу.

— Я не прошу вас играть любовь, — сказал он. — И не хочу выставлять напоказ то, что происходит между нами.

— А что происходит?

Он почти сразу ответил:

— Я не знаю, как это правильно назвать.

Я сглотнула.

Слова были неловкие. Совершенно не книжные. Без блеска, без мужской уверенности, без красивой формулы, которую можно было бы потом вспоминать у окна.

Но они были честные.