Марк ответил:

— Его не пригласили.

Инга Павловна у двери произнесла:

— Я возражала.

— Но не победили, — сказала Ася.

— Я выбрала стратегическое невмешательство.

— Это значит “разрешила”, — перевёл Марк.

— Это значит, что я временно не применяю административные меры.

Я рассмеялась.

Роман стоял рядом со столом и не пытался ничего переставить.

Вообще.

Даже когда край листа наполовину свисал вниз.

Даже когда Ася положила карандаш прямо на чистую тарелку.

Даже когда Семён занимал площадь, явно превышающую его моральные полномочия.

Я посмотрела на него.

— Вам тяжело?

— Очень.

— Но держитесь?

— На честном слове.

Марк поднял голову.

— Пункт двадцать три. Папа разрешил беспорядок, но страдает культурно.

— Не культурно, — сказала Ася. — Он один раз сильно посмотрел на клей.

— Клей выдержал?

— Да. Клей смелый.

Роман сел за стол.

— Я учусь не смотреть на клей так, будто он виноват.

— Он не виноват, — сказала Ася. — Он полезный.

— Спорно, — пробормотала Инга Павловна.

— Инга Павловна, — сказал Марк, — вы тоже участвуете в вечере без режима.

— Я наблюдаю.

— Это начальная стадия участия.

Я села за стол, и на секунду всё стало почти как раньше.

Почти — потому что я чувствовала, как осторожны дети.

Почти — потому что Роман не делал ни одного лишнего шага.

Почти — потому что моя кружка стояла передо мной на своём месте, но я ещё не знала, имею ли право считать это место своим.

Ася показывала проект: дом из картона, но не похожий на прежние её рисунки. Этот дом был разрезной. Каждая стенка держалась на ленточке и могла открываться. Внутри были комнаты, смешные подписи, маленькие бумажные фигурки. Семён на крыше. Инга Павловна у полки. Марк у стола с тетрадью. Роман на кухне со сковородкой.

— Почему со сковородкой? — спросил он.

— Потому что сырники.

— У меня не было сковородки в руках.

— Но могла быть.

— Это художественное допущение, — сказал Марк.

— А где я? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Ася открыла боковую стенку.

Я была там.

Не в центре.

Не с огромной подписью “мама”.

Не рядом с Романом как украшение.

Я стояла у кухонного стола, с кружкой в руке, рядом со всеми. Не главнее. Не дальше. Просто на своём месте.

Под фигуркой было написано:

“Вера. Сама”.

Я долго смотрела на это слово.

Сама.

Не “наша”.

Не “мама”.

Не “невеста”.

Не “помощник”.

Вера.

Сама.

— Я старалась не давить, — сказала Ася очень тихо.

Вот теперь мне пришлось сжать пальцы под столом.

— У тебя получилось, — ответила я.

Марк, не глядя на меня, добавил:

— Я проверял формулировку.

— Спасибо, редактор.

— Пожалуйста.

Роман молчал.

Но я почувствовала его взгляд.

Не торопящий.

Не виноватый.

Тихий.

После ужина дети ушли наверх доделывать доклад, хотя Ася заявила, что доклад уже почти семейный и должен спать на кухне. Инга Павловна объявила, что доклады не спят на кухне. Марк предложил провести исследование. Инга Павловна сказала, что исследования после восьми вечера запрещены здравым смыслом. Ася спросила, где этот здравый смысл живёт и можно ли ему нарисовать тапочки.

Дом звучал.

Не громко.

Но звучал.

И когда мы с Романом остались на кухне вдвоём, я уже не чувствовала прежней пустоты между нами.

Чувствовала осторожность.

А ещё — что-то похожее на начало.

Роман поставил чайник.

— Чай? — спросил он.

— У вас хороший. Даже страшно.

— Могу испортить.

— Не надо. Вы уже достаточно стараетесь.

Он достал мою зелёную кружку.

Не свою.

Мою.

Поставил передо мной.

— Можно? — спросил он.

Я посмотрела на кружку.

Потом на него.

— Можно.

Он налил чай.

Сел напротив.

Не рядом.

Не слишком близко.

На том расстоянии, где можно говорить и не прятаться.

— Я хотел поговорить здесь, — сказал он, — потому что здесь я чаще всего ошибался.

— На кухне?

— Да.

— Странно. Я бы выбрала кабинет. Там у ошибок официальный вид.

— В кабинете я ошибался понятно. Документы, формулировки, решения. А здесь — важнее. Здесь я часто пытался быть отцом, но уходил в режим. Пытался говорить с вами, но уходил в контроль. Пытался не смотреть на то, что дом меняется, потому что боялся, что если признаю, то не смогу без этого.

Я грела ладони о кружку.

— А теперь?

— Теперь не могу.

Я подняла глаза.

— Роман.

— Это не просьба. Не аргумент. Просто правда.

Он сделал паузу.

Не ту, где закрывается.

Другую — где даёт мне время.

— Эти дни без вас были нужны, — сказал он. — Я не хотел этого признавать. Мне хотелось приехать, привезти вас обратно, объяснить детям, что всё наладилось, и поверить, что дом снова живой. Но тогда вы были бы правы. Я снова сделал бы вас решением.

— А сейчас?

— Сейчас я понял, что дом должен жить не потому, что вы всё держите. А потому что мы сами учимся. Я сам учусь.

— Получается?

— Плохо.

— Роман.

— Местами средне.

— Уже ближе к правде.

Он почти улыбнулся.

— Ася снова рисует. Не дом. Пока галстуки, папу со стаканом, Семёна на крыше и клей, который “выстоял”. Марк снова пишет. Сегодня он сказал, что семейный доклад не должен выглядеть как отчёт о состоянии дел.

— Мудрый человек.

— Да. И я впервые не предложил ему готовую структуру после этого.

— Вас надо наградить печеньем.

— Ася уже наградила блёстками.

— Видела.

Он посмотрел на рукав, будто проверил, не осталось ли следов.

— Они везде.

— Блёстки — это последствия выбора.

— Я заметил.

Мы оба улыбнулись.

А потом тишина вернулась.

Но уже не пустая.

Роман положил руки на стол.

Открыто.

Без коробочки.

Без договора.

Без кольца.

— Вера, я не прошу тебя стать мамой по контракту.

Фраза прозвучала так спокойно, что у меня внутри всё остановилось и продолжило движение уже иначе.

Он впервые сказал это полностью.

То самое название, тот самый страх, ту самую ловушку, вокруг которой мы ходили столько глав чужой жизни.

— Я не прошу тебя вернуться ради детей, — продолжил он. — Хотя они ждут. И я не прошу ради дома. Хотя дом ждёт тоже, как бы странно это ни звучало. Я не прошу ради комиссии, совета, Алисы или того, что будет дальше. Я прошу выбрать нас только если ты сама этого хочешь.

Я смотрела на него.

И не находила шутку.

Совсем.

— Нас? — спросила я.

— Меня. Детей. Этот дом. Всё сложное, неровное, неидеальное, что с этим связано. Но не вместо себя. Вместе с собой.

Он говорил не идеально.

Слава богу.

Идеальные речи я больше не выносила.

— Я не могу обещать, что перестану ошибаться, — сказал он. — Не могу обещать, что больше никогда не захочу всё проконтролировать. Это будет ложью. Но я могу обещать, что буду останавливаться. Слушать. Спрашивать. Учиться. И если снова сделаю из любви проект, ты имеешь право сказать мне об этом до того, как уйдёшь.

— А если я всё равно уйду?

Он выдержал.

— Тогда я не буду считать это предательством.

— Даже если будет страшно?

— Особенно если будет страшно.

Я отвела взгляд к окну.

Там отражалась кухня.

Моя зелёная кружка.

Роман напротив.

Беспорядок на столе, который никто не спешил убирать.

И я.

Не в центре.

Рядом.

Как на Асином рисунке.

— Я боюсь, — сказала я.

— Я тоже.

— Я не знаю, получится ли.

— Я тоже.

— Не вздумайте сейчас сказать, что мы составим план.

Он закрыл рот.

Я посмотрела на него.

— Вы хотели?

— Очень.

Я рассмеялась.

Не потому что стало легко.