— Можно. Поэтому я предпочитаю иногда некрасивые.

— Например?

— Я боюсь.

За столом стало тише.

Я сама не ожидала, что скажу это.

Но раз уж сказала — отступать было поздно.

— Боюсь, что меня используют как знак стабильности. Боюсь, что дети привязались ко мне сильнее, чем взрослые имеют право позволять без ясности. Боюсь, что Роман Андреевич путает желание защитить семью с желанием назначить меня ответственной за её тепло. Боюсь, что если уйду, детям будет больно. И боюсь, что если останусь не по себе, а ради всех, больно будет мне.

Роман повернул ко мне голову.

Я не посмотрела на него.

— Это достаточно серьёзно? — спросила я.

Мужчина молчал.

Нина Аркадьевна откинулась на спинку стула.

— Достаточно.

Казалось бы, после такого нормальные люди должны были перестать обсуждать меня как часть стратегии.

Но взрослые с влиянием не так легко расстаются с удобными схемами.

Через полчаса Лидия всё-таки произнесла:

— Возможно, стоит закрыть вопрос статуса сейчас. Не в публичном заявлении, а внутри этого круга. Чтобы завтра никто не трактовал неопределённость против семьи.

Вот оно.

Кольцо, которого на моей руке не было, вдруг снова появилось в комнате.

Невидимое.

И от этого ещё более тяжёлое.

Роман сказал:

— Нет.

Одно слово.

Я посмотрела на него.

Он сидел ровно.

— Вера отказалась от этого формата. Мы не будем обозначать помолвку за столом.

Надо было облегчённо выдохнуть.

Надо было.

Но Нина Аркадьевна посмотрела на него внимательно и спросила:

— А ты сам чего хочешь, Роман?

Тишина.

Опасная.

Очень.

Роман не ответил сразу.

— Я хочу, чтобы Вера не чувствовала себя вынужденной.

— Это ответ про неё. Я спросила про тебя.

Он повернулся ко мне.

И вот тут я испугалась.

Потому что его взгляд стал тем самым. Не деловым. Не осторожным. Открытым настолько, насколько Роман вообще мог быть открыт при людях.

— Я хочу, чтобы она была рядом, — сказал он. — Не как часть позиции. Не как временный статус. А потому что без неё этот дом уже не будет тем же.

Я закрыла глаза.

Нет.

Не здесь.

Не при Климове, Лидии, совете, Нине Аркадьевне, идеальной скатерти и цветах, которые слишком старательно не падали из вазы.

Не так.

Потому что эти слова почти были теми, которые я хотела услышать.

Почти.

И именно это делало их хуже.

— Роман, — сказала я тихо.

Он понял слишком поздно.

— Вера—

— Нет.

Я встала.

Не резко.

Не устраивая скандал.

Просто поднялась, потому что если останусь сидеть, меня снова аккуратно поставят в нужное место.

Все посмотрели на меня.

Разумеется.

Идеальный ужин наконец получил живую катастрофу.

— Простите, — сказала я. — Я больше не могу.

Климов побледнел.

Лидия чуть наклонилась вперёд, но не сказала ни слова.

Роман встал следом.

— Вера, давайте выйдем и поговорим.

— Мы слишком долго выходим и говорим, пока за нас внутри всё уже решают.

— Никто не решает.

— Правда? Тогда почему я сегодня весь день чувствую, будто меня аккуратно ведут к роли, которую можно назвать красивее, но суть не изменится?

Я сняла с пальца тонкое кольцо.

Не то.

Не помолвочное.

Тот самый временный символ, который Роман дал мне раньше для закрытых встреч, чтобы “не возникало лишних вопросов”. Небольшое, сдержанное, почти нейтральное. Я носила его два дня, убеждая себя, что это просто часть соглашения, защита, формальность.

Но формальности имеют мерзкую привычку оставлять следы.

Я положила кольцо на белую скатерть.

Звук был тихий.

Почти незаметный.

А мне показалось, что его услышал весь дом.

— Я не буду мамой по контракту, — сказала я.

Роман не двигался.

На лице у него не было ни холода, ни злости.

Только страшное понимание, что он видит, как я ухожу, и не имеет права назвать это предательством.

— Дети заслуживают настоящего, — продолжила я. — Не идеального. Не красиво объяснённого. Не полезного для комиссии, совета, репутации или семейной позиции. Настоящего. И я тоже.

Нина Аркадьевна смотрела на меня молча.

Елена Аркадьевна опустила глаза.

Климов выглядел так, будто все его документы одновременно потеряли силу.

Лидия наконец сказала:

— Вера Сергеевна, это может быть неверно истолковано.

Я посмотрела на неё.

— Лидия, впервые за вечер мне всё равно, как это будет истолковано.

И пошла к выходу.

Роман пошёл за мной.

Не сразу.

Через секунду.

Эта секунда была важна: он не сорвался, не схватил меня за руку, не приказал остановиться при гостях. Он дал мне дойти до холла.

Но потом всё-таки сказал:

— Вера.

Я остановилась.

Не повернулась.

— Не уходите так.

— Как?

— Одна.

Вот опять.

Я почти улыбнулась.

Почти.

— Я не одна, Роман. Я с собой. Вы просто пока не привыкли считать это достаточным.

Он подошёл ближе.

— Я не хотел превращать вас в витрину.

Я повернулась.

— А получилось.

— Да.

Это “да” было тихим.

Без защиты.

Без “но”.

И от этого уходить стало больнее.

— Я услышал вас за столом, — сказал он. — Но поздно.

— Вы услышали. А потом всё равно сказали при всех, что хотите, чтобы я была рядом.

— Потому что это правда.

— Правда, сказанная в неправильном месте, тоже может стать давлением.

Он молчал.

— Я не знаю, где заканчивается ваше чувство и начинается страх потерять детей, — сказала я. — Я не знаю, где я, а где ваша попытка стать другим через меня. Я не знаю, выбрали ли вы меня или просто нашли способ не развалиться.

— Я выбрал вас.

Слишком быстро.

Слишком отчаянно.

— Тогда когда-нибудь скажете это так, чтобы за моей спиной не стоял стол с людьми, которым выгодно в это поверить.

Он побледнел.

Совсем чуть-чуть.

— Вера.

— Не сейчас.

И вот тут сверху раздался тихий звук.

Не шаг.

Не плач.

Просто деревянная ступенька едва слышно скрипнула.

Мы оба подняли головы.

На лестнице стояли дети.

Марк держал Асю за руку.

Ася была в пижаме, с Семёном под мышкой. Она, видимо, уже собиралась спать, но что-то услышала. Или почувствовала. Дети в этом доме чувствовали взрослые катастрофы лучше любого расписания.

Её глаза смотрели не на Романа.

На меня.

И в них не было прежнего “не уходи”.

Вот это было страшнее всего.

Ася не побежала.

Не бросилась ко мне.

Не схватила за платье.

Не попросила остаться.

Она просто стояла и смотрела, как взрослые снова ломают то, что почти стало домом.

Марк сжал её руку крепче.

Его лицо стало закрытым.

Уже знакомым.

Слишком знакомым.

— Ася, — прошептала я.

Она прижала Семёна к себе.

— Ты скажешь правду? — спросила она.

Голос был тихий.

Очень взрослый для шести лет.

Я сделала шаг к лестнице.

Остановилась.

Потому что если подойду ближе, останусь из-за её глаз. А если останусь из-за её глаз, всё, что я только что сказала, превратится в красивую речь без силы.

— Да, — ответила я. — Мне нужно уйти сегодня. Не исчезнуть. Не навсегда. Но уйти. Чтобы не стать человеком, который остаётся только потому, что все боятся, если она уйдёт.

Ася молчала.

Марк сказал:

— Взрослая правда с заплаткой.

— Да.

— Больно всё равно.

— Знаю.

Роман стоял рядом.

Не вмешивался.

И я видела, чего ему это стоит.

Ася медленно кивнула.

Один раз.

Потом повернулась и пошла наверх.

Не побежала.

Не заплакала.

Просто пошла.

Марк посмотрел на меня.

В его взгляде было столько боли и злости, что я почти не выдержала.

— Ты обещала не уходить молча, — сказал он.