— Вы так думаете? — спросил Роман.

Я повернулась.

Он стоял у входа на кухню. Без пиджака, но всё ещё в рубашке после слушания. Уставший. Сдержанный. Слишком внимательный.

— Я не хочу так думать.

— Это не ответ.

— А у меня сегодня нет красивых ответов.

— Мне не нужны красивые.

— Правда? А почему тогда завтра у нас официальный ужин?

Он слегка нахмурился.

— Вы о чём?

Я поставила кружку на стол.

— Климов сказал в машине. “После предварительно благоприятного хода комиссии необходимо закрепить позицию перед советом и ключевыми людьми семьи”. Лидия прислала мне сообщение с формулировкой “небольшой закрытый ужин без публичности”. Ужин. После дня, где дети просили взрослых перестать тянуть их сердца. Ужин, где, я так понимаю, я должна сидеть рядом с вами как подтверждение стабильности.

— Я не утверждал формат.

— Но вы знали.

Он не ответил сразу.

Вот и всё.

— Знал, — сказала я.

— Да. Но я хотел обсудить с вами.

— Когда? После того как выберут цвет салфеток?

— Вера.

— Нет. Скажите честно. Что должно произойти на этом ужине?

Роман провёл рукой по лицу.

Он устал.

Я тоже.

Но усталость не отменяет правду.

— Климов и Лидия считают, что после сегодняшнего слушания нужно закрыть вопрос публичного статуса внутри ближайшего круга. Не для прессы. Для тех, кто будет влиять на решения совета и дальнейшие переговоры с представителями Алисы.

— Ближайший круг — это кто?

— Климов, Елена Аркадьевна, Лидия, двое членов совета, моя тётя, которая формально не участвует, но имеет влияние в семейных вопросах, и несколько людей, чья поддержка важна.

— Как уютно. Почти семейный ужин. Только с политическим смыслом вместо десерта.

— Это не должно было быть давлением.

— А чем?

— Возможностью показать, что мы не прячемся.

— Мы?

Он замолчал.

Я подошла к столу и взяла кружку снова. Просто чтобы занять руки, которые слишком хотели сделать что-нибудь резкое.

— Роман, вы сегодня в комиссии говорили, что не покупали семью. Что смех нельзя купить. Что я рядом по своей воле. А завтра хотите посадить меня за стол перед людьми, которым нужно поверить в нашу стабильность.

— Я не хочу, чтобы вы играли.

— А что я должна делать? Быть собой в правильном месте, в правильное время, в правильном платье?

— Нет.

— Тогда отмените.

Он посмотрел на меня.

Слишком долго.

И именно это стало ответом.

— Не можете.

— Могу. Но это ухудшит позицию.

Я рассмеялась.

Тихо.

Без веселья.

— Вот она. Позиция. Как же я по ней скучала.

— Вера, это не про вас как инструмент.

— А про что?

— Про детей.

— Всё всегда про детей. И именно поэтому я каждый раз не могу хлопнуть дверью сразу.

Он вздрогнул едва заметно.

— Вы хотите уйти?

— Я хочу понять, где в этой истории мой выбор не привязан к тому, что будет лучше для вашей позиции.

— Я не могу отделить это полностью.

— Вот.

Он сделал шаг ко мне.

— Потому что вы уже важны для детей. Для меня. Для дома. Любое ваше решение будет иметь последствия. Я не могу сделать вид, что это не так.

— А я не хочу быть человеком, чьё “нет” разрушает всем жизнь.

— Оно не разрушит.

— Вы сами в это верите?

Он не ответил.

И я поняла: нет.

В эту ночь я почти не спала.

Гостевая комната стала слишком знакомой. Это тоже было предательством. Чужие простыни уже не ощущались чужими. На кресле лежал мой свитер. На столике — Асина записка “не уходи тихо”, которую я не должна была носить с собой, но носила. У двери стояла сумка, уже почти постоянно собранная, как молчаливое напоминание: Вера Соколова может уйти.

Только уходить каждый день становилось всё труднее.

Утром Ася спросила, буду ли я на ужине.

Не “приду ли”.

Не “останусь ли”.

Именно “буду ли”.

— Там будут взрослые? — уточнила она, ковыряя вилкой сырник.

— По предварительным данным, да.

— Скучные?

— Некоторые очень стараются.

Марк поднял голову.

— Это тот ужин, где все будут делать вид, что мы семья?

Роман, сидевший рядом, медленно положил чашку.

— Марк.

— Что? Я уточняю формат.

Я посмотрела на него.

— Не знаю, Марк.

Он нахмурился.

— Как это?

— Вот так. Не знаю. Я не хочу делать вид. Но не уверена, что все взрослые за столом это понимают.

Ася перестала есть.

— А если ты не будешь, они скажут, что папа плохой?

Роман резко поднял глаза.

— Нет, Ася.

— Но они же всё время что-то говорят.

Марк тихо добавил:

— И потом взрослые делают лица.

Я увидела, как Роман сжал пальцы на чашке.

Ему хотелось сказать, что всё под контролем.

Очень хотелось.

Но он не сказал.

— Я отменю ужин, — произнёс он.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Я отменю.

Марк прищурился.

— Правда?

— Если Вера считает, что это превратится в витрину, значит, риск слишком высокий.

Ася посмотрела на меня с надеждой.

И вот тут на кухню вошёл Климов.

Быстро.

С телефоном в руке.

С лицом человека, который несёт не плохую новость, а срочную формулировку плохой новости, что, по сути, ещё хуже.

— Роман Андреевич, простите. Нужно срочно.

Роман встал.

— Не здесь.

— Это касается сегодняшнего вечера.

Марк откинулся на стуле.

— Конечно.

Климов посмотрел на детей, потом на меня, потом понял, что в этом доме “не при детях” уже давно не работает так просто.

— Совет получил копии утренней аналитической записки от стороны Алисы. Там утверждается, что после слушания вы фактически скрываете неопределённость отношений с Верой Сергеевной и продолжаете использовать её влияние на детей без ясных намерений.

Я закрыла глаза.

Разумеется.

— И что? — спросил Роман.

— Если ужин отменить сейчас, это будет выглядеть как подтверждение.

Марк тихо сказал:

— Пункт двадцать один: взрослые сами строят ловушки, потом называют их обстоятельствами.

Климов растерялся.

Роман посмотрел на сына.

— Запиши.

Марк моргнул.

— Что?

— Запиши. Это точная формулировка.

Марк открыл тетрадь.

Ася спросила:

— Значит, ужин будет?

Роман посмотрел на меня.

Я уже знала, что он скажет.

И он сказал:

— Только если Вера согласится.

Все снова посмотрели на меня.

Вот он, выбор.

В красивой упаковке.

С бантом из последствий.

Я могла сказать “нет”. И Роман, возможно, действительно отменил бы ужин. Но потом совет, Алиса, записки, новые подозрения, новые разговоры. Дети услышат. Марк поймёт. Ася испугается.

Я могла сказать “да”. И вечером сяду за стол, где моё присутствие станет доказательством чего-то для людей, которые не видели, как Ася спрашивает, можно ли выбрать другую маму.

— Я согласна, — сказала я.

Роман не выглядел обрадованным.

Хорошо.

Значит, хотя бы понял цену.

— Но на моих условиях.

Климов мгновенно собрался.

— Разумеется.

— Вы тоже любите опасные слова, — сказала я. — Первое: дети не участвуют во взрослом спектакле.

— Это не спектакль, — начал Климов.

— Второе: я сама выбираю, что говорить.

— Конечно.

— Третье: никаких объявлений о свадьбе.

Роман напрягся.

Климов тоже.

Я заметила.

— Что? — спросила я.

Климов посмотрел на Романа.

Роман ответил сам:

— Лидия предлагает обозначить помолвку.

— Обозначить, — повторила я.

— Не объявлять публично. Только подтвердить в закрытом круге.

— А кольцо уже подобрали или мне выдадут одноразовое?

Ася ахнула:

— Кольцо?

Марк закрыл глаза.

— Вот теперь точно витрина.

Роман резко сказал:

— Дети, наверх.

И тут же сам понял.

Поздно.