Он помолчал.

— Громко.

Марк записал что-то в тетрадь.

— Пункт девятнадцать: папа уточняет степень спора с бытовой техникой.

Инга Павловна закрыла глаза.

— Завтрак, — сказала она. — У нас всё ещё завтрак.

И дом снова на минуту стал почти нормальным.

Три дня прошли странно.

Не быстро и не медленно.

Как будто время ходило по дому в мягких тапках, заглядывало в каждую комнату и проверяло, кто боится сильнее.

Роман почти не уезжал в офис. Работал из кабинета, но дверь чаще оставлял открытой. Иногда я проходила мимо и видела, как он сидит над документами, а на краю стола лежит не папка Климова, а Асин рисунок с домом, где крыша была кривая, зато все стояли рядом. Марк заметил тоже, но ничего не сказал. Только однажды написал в тетради: “Папа использует рисунок как антистрогость”.

Ася готовила “важный рисунок для взрослых, которые будут решать”. Она каждый раз прятала лист, когда в комнату входил Роман, и показывала только Семёну.

— Он объективный, — объясняла она.

— У него пластмассовое лицо, — сказал Марк.

— Зато он не перебивает.

— Сильный аргумент.

Марк делал вид, что не готовится.

Это у него получалось особенно плохо.

Он ходил по дому с новой тетрадью, садился то на лестнице, то на подоконнике, то на кухне, записывал, зачёркивал, хмурился и отвечал на все вопросы коротким “ничего”. В какой-то момент я села рядом с ним на ступеньку.

— Ничего — это длинный текст?

— Что?

— Ты уже второй день пишешь “ничего”. Видимо, очень объёмная тема.

Он закрыл тетрадь.

— Я не буду говорить.

— На встрече?

— Да.

— Хорошо.

— Ты не будешь уговаривать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что твоя правда не обязана быть выступлением.

Он смотрел на меня с подозрением.

— А если они спросят?

— Можешь ответить. Можешь отказаться. Можешь сказать, что взрослые сами виноваты и пусть сами выкручиваются. Правда, последнюю формулировку Климов может пережить тяжело.

Марк почти улыбнулся.

— Я не хочу помогать папе выигрывать.

— Понимаю.

— И Алисе не хочу.

— Тоже понимаю.

— А если я скажу, что папа был плохим?

Мне захотелось сразу возразить.

Сказать: “Он не был плохим”.

Но Марк не спрашивал про Романа.

Он спрашивал, можно ли ему быть честным, даже если честность кого-то ранит.

— Тогда скажи, что было плохо, — ответила я. — Только не забывай сказать, что изменилось. Если изменилось.

Он долго молчал.

— Изменилось.

— Тогда ты уже знаешь больше, чем думаешь.

— Вера.

— Да?

— Если я скажу, что ты помогла, это будет как будто я выбираю тебя против Алисы?

Вот он.

Главный страх, замаскированный под взрослую логику.

Я повернулась к нему.

— Нет. Любить одного человека не значит предавать другого. Доверять мне не значит вычеркнуть Алису. Говорить, что тебе стало лучше, не значит делать кому-то больно специально.

— А если ей будет больно?

— Взрослые должны справляться со своей болью так, чтобы не заставлять детей молчать.

Он смотрел на ступеньку перед собой.

Потом тихо сказал:

— Тогда взрослым надо больше тренироваться.

— Очень много.

— Папа тренируется?

— Да.

— А ты?

Я улыбнулась не сразу.

— Тоже.

— В чём?

— Не сбегать внутрь шуток, когда страшно.

Марк кивнул.

— Получается средне.

— Спасибо за поддержку.

— Зато стабильно.

И в этом был весь Марк: ткнуть точно, но так, чтобы рядом с болью осталось место для тепла.

В день слушания дом проснулся слишком рано.

Я поняла это по звукам.

Не по будильнику, не по шагам Романа, не по голосу Инги Павловны. По тишине.

Той самой, в которой никто не смеётся слишком громко, не хлопает дверями, не спорит о каше и не объявляет Семёна начальником чего-нибудь до завтрака. Дом затаил дыхание.

Я спустилась на кухню и увидела всех.

Роман уже был в костюме. Тёмном, безупречном, почти прежнем. Но галстук лежал на столе, не завязанный. Ася сидела рядом и пыталась объяснить ему, что сегодня нужен “не строгий узел”.

— Узлы бывают строгие? — спросил он.

— У тебя — да.

— А какой нужен?

— Такой, чтобы комиссия поняла, что ты не каменный.

— Галстук не отвечает за это.

— Тогда зачем он вообще?

Марк сидел у окна и смотрел в тетрадь, но не писал.

Инга Павловна готовила завтрак с видом полководца перед решающим, но очень аккуратным мероприятием.

— Доброе утро, — сказала я.

Ася подняла голову.

— Вера, скажи папе, что галстук должен быть добрый.

— Я боюсь, мои компетенции по доброте галстуков ограничены.

— Но ты же всё знаешь.

— Это опасный слух. Не распространяй.

Роман посмотрел на меня.

— Доброе утро.

— Доброе, — сказала я. — Галстук действительно выглядит слишком уверенным в себе.

Он взял его в руки.

— Вы тоже?

— Я на стороне ребёнка и против чрезмерной официальности текстиля.

Марк тихо сказал:

— Пункт двадцать: даже галстук папы участвует в семейном слушании.

Роман посмотрел на сына.

— Добавь, что галстук проиграл.

И снял его со стола.

Без него.

Ася просияла.

— Папа будет живой!

— Постараюсь, — сказал Роман.

— Не постарайся. Будь.

Эта шестилетняя девочка могла одним предложением отменить пять лет внутренней брони.

Роман не ответил.

Просто коснулся её волос.

Завтрак прошёл почти тихо. Я знала: каждый думал о своём. Роман — о том, что сегодня чужие люди будут задавать вопросы о его отцовстве. Ася — о рисунке, который лежал в её папке. Марк — о том, говорить ли ему. Инга Павловна — о том, что положить детям с собой, хотя встреча длилась всего несколько часов. Я — о том, что мне предстоит стоять там не как няне, не как невесте из чужих публикаций, не как удобной женщине в чужом конфликте, а как себе.

И это почему-то казалось самым трудным.

Комиссия проходила не в суде.

И всё равно ощущалась как суд.

Закрытая встреча в строгом здании с длинными коридорами, спокойными стенами и людьми, которые говорили тихо, но от этого каждое слово становилось тяжелее. Никаких камер. Никакой публики. Только представители сторон, несколько членов комиссии, Климов, Елена Аркадьевна, Алиса со своей представительницей, Роман, дети и я.

Лидии не было.

Слава всем домашним кружкам и динозаврам.

В коридоре перед залом Ася держала меня за руку, а Марк стоял рядом с Романом, но чуть впереди, будто всё ещё проверял, не понадобится ли закрыть собой сестру. Роман заметил и тихо сказал:

— Ты не обязан.

Марк не посмотрел на него.

— Знаю.

— Правда.

— Я слышал.

— Марк.

— Пап, не сейчас. Я и так стараюсь не быть колючим.

Роман замолчал.

И это было правильнее всего.

Алиса пришла за пять минут до начала.

Красивая.

Разумеется.

В тёмном костюме, с гладкими волосами, спокойным лицом и папкой в руках. Она выглядела не как женщина, готовая воевать, а как человек, который пришёл вернуть порядок. И именно это было опасно. Порядок всегда звучит убедительно для тех, кто не видел, сколько боли иногда под ним прячут.

— Доброе утро, — сказала она.

Ася ответила тихо.

Марк кивнул.

Роман произнёс:

— Алиса.

Она посмотрела на меня.

— Вера.

— Алиса Викторовна.

— Сегодня официально?

— Сегодня хочется точности.

Её улыбка стала чуть тоньше.

— Понимаю.

Нет, не понимала.

Но играла хорошо.

Нас пригласили внутрь.

Комната была большой, но не слишком. Стол, стулья, вода в графинах, папки, часы на стене. Я сразу решила не смотреть на часы. В таких местах время либо стоит, либо предательски идёт слишком быстро.

Члены комиссии представились. Спокойные лица, нейтральные голоса. Они объяснили, что встреча закрытая, цель — понять текущую ситуацию, выслушать стороны, оценить условия жизни детей и эмоциональную обстановку.