Ася прыснула.

Марк посмотрел на меня так, будто вынужден был признать: ход неплохой.

Алиса чуть наклонила голову.

— Вы не обиделись?

— Не успела. У нас по расписанию благотворительная лотерея, выступление и попытка убедить Марка улыбаться посетителям, а это гораздо более сложные задачи.

— Я не улыбаюсь по требованию, — сказал Марк.

— Видите? Работы много.

Роман стоял рядом.

Молчал.

И я вдруг испугалась, что он снова выбрал правильное молчание вместо нужного слова.

Но нет.

Он сделал шаг ко мне.

Небольшой.

Достаточный.

И взял меня за руку.

Не резко. Не демонстративно. Не так, будто ставит метку или разыгрывает сцену для окружающих. Просто его пальцы легли поверх моих, тёплые, уверенные, и я на секунду забыла, что мы в школьном холле, под взглядами родителей, Алисы, детей и, вероятно, половины чатов, которые вечером будут жить насыщенной жизнью.

— Алиса, — сказал Роман, — ты можешь обсуждать со мной любые юридические вопросы через представителей или лично в согласованное время. Но не Веру. И не при детях.

Её взгляд опустился на наши руки.

Потом вернулся к его лицу.

— Я лишь пытаюсь понять, кто находится рядом с моими детьми.

— Человек, которому они доверяют, — сказал Роман. — Человек, которому доверяю я. И человек, которого я не позволю унижать удобными формулировками.

В холле стало так тихо, что даже благотворительная лотерея Марка на секунду потеряла деловой настрой.

Я стояла рядом с Романом и чувствовала его руку.

Не как часть спектакля.

Не как доказательство для Алисы.

А как ответ.

Может быть, не идеальный. Может быть, запоздалый. Но его.

Алиса медленно перевела взгляд на детей.

— Марк? Ася? Вы тоже так считаете?

Вот это было нечестно.

Очень.

Она не повысила голос, не сказала ничего очевидно жестокого, но переложила тяжесть ответа на них.

Роман напрягся.

Я тоже.

Но первым заговорил Марк.

— Я считаю, что взрослые опять задают детям вопросы, на которые сами должны были ответить раньше.

Алиса чуть побледнела.

Не сильно.

Но достаточно.

Ася спряталась ближе ко мне, но голос подала:

— Вера наша. Но она сказала, что “мама” нельзя заставлять. Поэтому мы пока не заставляем.

Я почувствовала, как пальцы Романа на моей руке чуть крепче сжались.

Алиса посмотрела на Асю.

Впервые за весь разговор в её лице что-то изменилось. Там мелькнуло не раздражение, не холод, не расчёт. Что-то более живое. Быстрое. Почти испуганное.

Но она тут же спрятала это за улыбкой.

— Какая взрослая мысль.

— Это Вера сказала, — ответила Ася. — Но я поняла.

— Конечно.

К нам подошла директор, явно почувствовав, что разговор возле детского стенда стал слишком важным для школьного мероприятия.

— Роман Андреевич, Алиса Викторовна, как хорошо, что вы оба смогли прийти. Ася, дорогая, твоя группа уже собирается у зала.

Ася встрепенулась.

— Уже?

— Через десять минут выход.

— Вера!

— Идём, — сказала я.

Я попыталась мягко забрать руку у Романа.

Он отпустил сразу.

Но перед этим большим пальцем едва заметно коснулся моих пальцев — коротко, почти случайно. Если бы вокруг не было так много глаз, я бы решила, что мне показалось.

Но мне не показалось.

Ася схватила меня за другую руку и потащила к залу.

— Ты будешь смотреть с первого ряда?

— Если туда пустят людей с удачной улыбкой.

— Пустят. Я скажу.

Марк догнал нас через пару шагов.

— Ты нормально? — спросил он тихо.

— Конечно.

— Врёшь плохо.

— Зато улыбаюсь удачно.

Он посмотрел на меня с таким серьёзным выражением, что я перестала улыбаться.

— Она специально сказала.

— Знаю.

— Папа ответил.

— Знаю.

— Это не значит, что всё нормально.

— Тоже знаю.

Марк кивнул.

— Хорошо.

Мы дошли до зала, где дети суетились у сцены. Ася сразу попала в поток девочек с бантами, юбками и важными лицами. Семёна пришлось оставить мне. Он устроился в моей сумке, как нелегальный член зрительской комиссии.

Роман вошёл через минуту. Алиса — следом, с директором и своей представительницей. Они сели не рядом. Роман выбрал место ближе к проходу, откуда было видно и сцену, и Марка, который устроился с краю, и меня рядом с Асиной сумкой. Алиса села через ряд, изящно, спокойно, так, будто присутствие в этом зале было её естественным правом, а не редким появлением.

Выступление началось неровно, шумно и прекрасно.

Дети пели, сбивались, кто-то махал не в ту сторону, одна девочка слишком громко поправляла соседку, мальчик в первом ряду забыл слова и гордо открыл рот без звука. Ася вышла третьей слева, увидела нас, замерла на долю секунды, потом нашла взглядом Романа.

Он хлопнул первым.

Ещё до конца номера.

Тихо, чтобы не сбить остальных, но достаточно заметно, чтобы Ася увидела.

Она улыбнулась.

И продолжила.

Я посмотрела на Романа.

Он не смотрел на сцену как проверяющий. Не оценивал, не сравнивал, не ждал идеального результата. Он просто смотрел на дочь.

И хлопал.

Рядом Марк сидел с таким лицом, будто ему всё это глубоко безразлично, но когда Ася чуть запуталась в движении, он первым показал ей нужный жест рукой. Незаметно для большинства. Очень заметно для меня.

Когда номер закончился, зал зааплодировал. Я хлопала так, что Ася потом точно сможет обвинить меня в нарушении культурных норм. Роман хлопал сдержаннее, но дольше. Марк сказал:

— Творческий приём засчитан.

Ася, уже спрыгнув со сцены после выступления, услышала и сияла так, будто получила главный приз вечера.

После зала началась вторая часть мероприятия: родители ходили между стендами, покупали детские поделки, делали вид, что разбираются в проектах, и аккуратно собирали слухи, как благотворительные купоны.

Роман держался рядом.

Не вплотную. Не как охрана. Просто рядом.

И это тоже заметили.

— Вера Сергеевна, — обратилась ко мне одна из мам, пока Ася показывала Роману открытку, — вы давно работаете с детьми Романа Андреевича?

— Достаточно, чтобы понимать: Семёна на школьные мероприятия лучше не брать, но всё равно брать приходится.

— Семёна?

— Динозавра.

Женщина растерялась.

— Ах да. Детские привязанности.

— Семейные, — поправила я. — Семён уже пережил больше важных разговоров, чем некоторые взрослые.

Марк рядом тихо сказал:

— И молчит лучше всех.

— Вот именно, — сказала я. — Надёжный участник.

Женщина улыбнулась чуть натянуто и ушла.

Марк посмотрел ей вслед.

— Она хотела спросить, спишь ли ты уже в нашем доме.

— Марк!

— Что? У неё было лицо.

— Я начинаю бояться твоих наблюдений.

— Поздно.

Роман подошёл к нам.

— Всё в порядке?

— Марк только что снова доказал, что ему нельзя выдавать доступ к родительским лицам.

— У меня и так есть доступ, — сказал он. — Они везде.

Ася подбежала с бумажным пакетом.

— Папа купил все мои открытки!

— Все? — переспросила я.

— Да!

Я посмотрела на Романа.

— Роман Андреевич, благотворительность — это не всегда скупить стенд собственного ребёнка.

— Там были красивые открытки.

— Сколько?

Ася гордо ответила:

— Двадцать семь.

— Двадцать семь красивых открыток?

— И одна кривая, но папа сказал, что она характерная.

Я медленно улыбнулась.

— Характерная?

Роман посмотрел на меня спокойно.

— Вы же говорили, что несовершенство иногда делает вещь живой.

— И вы теперь применяете это к открыткам?

— Начал с малого.

Марк поднял палец.

— Пункт двенадцать: папа использует фразы Веры в непредсказуемых целях.

— Это хороший пункт или плохой? — спросил Роман.

— Пока наблюдаю.

Ася сунула мне пакет.