— Сначала человеческие, — сказал он.

Я не ожидала.

И, кажется, Климов тоже.

— Потом деловые, — добавил Роман.

Вот теперь стало похоже на него.

Я выдохнула.

— Хорошо. Тогда ещё одно условие.

Климов едва заметно закрыл глаза.

— Я не вам, — сказала я. — Хотя вы тоже слушайте. Вдруг пригодится.

— Говорите, — сказал Роман.

— Если сегодня на школьном мероприятии кто-то задаст вопрос о наших отношениях, я отвечаю сама.

— Согласен.

— Не вашим пресс-службным языком.

— Согласен.

— Не “мы не комментируем личное”.

— Это была бы безопасная формулировка.

— Это была бы формулировка, от которой все сразу решили бы, что мы тайно выбираем свадебный торт, а дети уже учат танец.

Елена Аркадьевна тихо сказала:

— Вера Сергеевна права. Отказ от комментария оставит пространство для домыслов.

— Спасибо, — сказала я. — Мне нравится, когда здравый смысл приходит в строгом костюме.

Климов больше ничего не сказал. Видимо, его юридическая душа решила переждать меня в укрытии.

Роман подошёл к столу и закрыл папку.

— Сегодня мы идём в школу вместе.

— Вот так сразу?

— Вы и так планировали быть с детьми.

— Планировала. Но в статусе женщины, которая отвечает за детские поделки и сохранность Семёна, а не за внезапную помолвку.

— Мы не будем объявлять помолвку.

— А если Лидия уже где-то шепнула?

— Тогда разберусь я.

— А если спросят меня?

— Ответите сами.

— А если я отвечу не так, как удобно вашей линии защиты?

Он помолчал.

— Значит, линия защиты выдержит правду или не нужна.

Очень неприятно, когда человек, на которого ты сердита, говорит правильно.

Просто возмутительно.

Я взяла папку обратно.

— Исправленный экземпляр хочу до выезда.

— Получите, — сказал Климов.

— И без сюрпризов на последней странице. Я сегодня уже исчерпала лимит внезапных родственников и статусов.

— Разумеется.

— Вот это “разумеется” у юристов всегда звучит как “мы найдём другое слово”.

Елена Аркадьевна всё-таки улыбнулась.

Не широко, но достаточно, чтобы я поняла: в этой комнате у меня появился хотя бы один взрослый человек, который не считает чувства помехой для документа.

Когда Климов и Елена Аркадьевна ушли, мы с Романом остались вдвоём.

И тишина сразу стала другой.

Без чужих папок, чужих формулировок и чужих осторожных взглядов она вернулась к нам двоим. К мужчине, который пытался защитить детей так, как умел. И к женщине, которая не хотела стать удобным решением, но уже стояла слишком близко к его семье, чтобы сделать вид, будто это просто работа.

— Вера, — сказал он.

Я подняла ладонь.

— Нет. Не сейчас.

Он остановился.

— Я хотел извиниться.

— Вот именно. Если вы сейчас извинитесь правильно, мне придётся перестать злиться, а я ещё не готова. У меня там внутри всё организовано под возмущение.

— Понимаю.

— Не надо понимать. Просто дайте мне пять минут считать вас невозможным.

— Хорошо.

Он сказал это совершенно серьёзно.

Я посмотрела на него.

— Вы сейчас правда разрешили мне считать вас невозможным?

— На пять минут.

— Роман, иногда вы даже в уступках звучите как расписание.

— Это лучше, чем договор?

— Не уверена. Но уже ближе к живому.

Он сделал шаг в сторону, освобождая мне проход к двери.

— Дети ждут.

Вот с этим спорить было нельзя.

Дети действительно ждали. И, как выяснилось, ждали не просто нас. Они ждали новую версию мира, в которой Вера всё ещё Вера, Роман всё ещё папа, Алиса где-то на горизонте, а слово “невеста” уже успело просочиться в дом быстрее, чем исправленный документ.

Мы нашли их в игровой.

Точнее, сначала мы нашли Ингу Павловну.

Она стояла в центре комнаты с планшетом в руках и выражением лица, которое я мысленно назвала: “Я готова пережить многое, но не это”.

Перед ней на ковре происходил тщательно организованный хаос.

Ася разложила на полу три платья. Не своих — к счастью. Кукольные, маленькие, блестящие и, судя по виду, категорически не подходящие взрослой женщине. Рядом лежали ленточки, бумажная корона, детские бусы и лист с надписью “ОБРАЗ ДЛЯ ВЕРЫ”. Семён-динозавр сидел на подушке с видом главного стилиста.

Марк устроился у стола и писал что-то в тетради. Писал серьёзно, с таким лицом, будто составлял важный доклад о падении доверия к человечеству.

— Я боюсь спрашивать, — сказала я с порога.

Ася обернулась.

— Вера! Я выбираю тебе платье!

— Вижу. Судя по размеру, ты предлагаешь мне радикально изменить жизненные параметры.

— Нет, это образцы.

— Уже легче.

— Потому что если ты будешь невестой, тебе надо красивое платье.

Я медленно перевела взгляд на Романа.

Он стоял рядом и выглядел как человек, который только что понял: исправить строку в документе гораздо проще, чем исправить то, что дети уже успели услышать.

— Ася, — сказал он, — Вера не невеста.

Марк поднял голову.

— Уже нет? Быстро. Даже для взрослых.

Ася нахмурилась.

— Но я слышала.

— Ты слышала часть разговора, — сказал Роман.

— Самую интересную.

— Не самую точную.

Ася посмотрела на меня с подозрением.

— Взрослые опять делают слова сложными?

— Да, — честно сказала я. — И нам за это не стыдно только потому, что мы пока не успели как следует подумать.

— Я не понимаю.

— Мы тоже, — сказал Марк.

Роман посмотрел на сына.

— Ты что пишешь?

Марк спокойно повернул тетрадь.

На странице крупно было выведено:

“ДЕСЯТЬ ПРИЧИН, ПОЧЕМУ ВЗРОСЛЫМ НЕЛЬЗЯ ДОВЕРЯТЬ РОМАНТИЧЕСКИЕ РЕШЕНИЯ”.

Я закрыла рот ладонью.

Не потому что это было смешно.

Хотя это было очень смешно.

Просто смеяться вслух при Романе, который смотрел на список сына с выражением мужчины, впервые столкнувшегося с публичной критикой в собственной игровой, было опасно для моей остаточной серьёзности.

— Десять? — спросил Роман.

— Пока семь, — ответил Марк. — Остальные появятся после наблюдений.

— Прочитай, — сказала я.

— Вера, — одновременно произнёс Роман.

— Нет-нет, мне как возможному объекту романтического решения важно знать риски.

Марк посмотрел на отца.

— Можно?

Роман секунду молчал.

— Читай.

Марк выпрямился. Ася села на ковёр рядом с платьями, прижав Семёна к коленям. Инга Павловна сделала вид, что изучает планшет, но не ушла. Я знала: она будет слушать. В этом доме уже все слушали, даже когда делали вид, что заняты порядком.

— Пункт первый, — начал Марк. — Взрослые называют чувства “статусом”.

— Сильно, — сказала я.

Роман промолчал.

— Пункт второй. Взрослые считают, что если слово написано в документе, оно стало правдой.

Климову бы послушать.

— Пункт третий. Взрослые говорят “для вашего спокойствия”, когда собираются всё испортить.

Ася кивнула.

— Это правда. Они так говорят перед неприятным.

— Пункт четвёртый, — продолжил Марк. — Взрослые не умеют объяснять, почему смотрят друг на друга странно.

Я подавилась воздухом.

Роман повернул голову к окну.

Инга Павловна на этот раз не выдержала и тихо произнесла:

— Марк Романович.

— Что? Это наблюдение.

— Наблюдения иногда стоит оставлять при себе.

— Тогда они не работают.

Ася подняла руку.

— А что значит “странно смотрят”?

— Потом объясню, — сказал Марк.

— Нет, — одновременно сказали мы с Романом.

Марк впервые за утро почти улыбнулся.

— Пункт пятый. Взрослые обещают не врать, а потом говорят “всё сложно”.

— Так бывает, — сказал Роман.

— Значит, надо говорить: “Я не знаю, но не буду придумывать”.

Роман кивнул.

— Согласен.

Марк сбился.

Ему явно было удобнее спорить с отцом, чем получать согласие.

— Пункт шестой. Взрослые думают, что дети не понимают, когда кто-то собирается уйти.