— Да, — сказала я. — Парк. Он назвал аллею в мою честь.

— Я знаю, — Семен Борисович надел очки. — Наталья Сергеевна, я рад за вас. Вы выглядите… счастливой. Я не видел вас такой за все годы.

— Спасибо, Семен Борисович, — я чувствовала, как к горлу подступает ком. — Это много для меня значит.

— Отдыхайте, — повторил он. — И передайте вашему архитектору, что мы все ждем фотографий парка.

Я вышла из кабинета, и в коридоре меня встретила Настя.

— Ну что? — спросила она с нетерпением. — Отпустил?

— Отпустил, — я улыбнулась.

— Ура! — Настя захлопала в ладоши. — Наталья Сергеевна, вы там отдохните как следует. И передайте Михаилу Владимировичу, что мы за него болеем. И за вас тоже. Вы у нас самые лучшие.

Я пошла в ординаторскую, села за стол. На столе стояла ваза с ромашками — теми самыми, которые мы привезли с поля. Они уже завяли, но я не могла их выбросить. Рядом лежала стопка карт — мои пациенты, которых я вела последние месяцы. Я перелистала их, вспоминая каждого. Виктор Павлович, которого я вытащила с того света, уже выписался и присылал открытки на праздники. Марья Ивановна снова лежала у нас, но уже чувствовала себя хорошо. Молодая женщина с тахикардией, которую я направила на операцию, теперь здорова и ждет ребенка. Я смотрела на эти карты и чувствовала, что могу уйти. На неделю. Что они без меня не умрут. Что я заслужила этот отдых.

Я закрыла папку, взяла сумку и вышла из ординаторской. В коридоре меня догнала Леночка.

— Наталья Сергеевна, — сказала она, запыхавшись, — я хотела сказать… вы для меня пример. Всегда. Я хочу быть таким же врачом, как вы. И такой же счастливой, как вы сейчас.

Я посмотрела на нее — молодую, восторженную, похожую на меня десять лет назад.

— Ты будешь, Леночка, — сказала я. — Обязательно. Только помни: врач — это не вся жизнь. Это важная часть. Но не вся.

Она кивнула, и я вышла на улицу.

Михаил ждал меня у крыльца. Стоял, прислонившись к машине, и улыбался. Солнце светило, и в его свете его темные волосы отливали медью, а глаза были цвета весеннего неба.

— Ну что? — спросил он, открывая дверь. — Отпустили?

— Отпустили, — я села в машину. — На неделю.

— Целая неделя, — он сел за руль, взял меня за руку. — Что будем делать?

— Для начала — поедем на открытие твоего парка, — сказала я. — А потом… потом я хочу просто быть с тобой. Никуда не спешить. Никого не спасать. Просто дышать.

— Дышать, — повторил он. — Это мы умеем.

Мы поехали домой. Завтра было открытие, и я волновалась так, как не волновалась даже перед сложными операциями. Не потому, что боялась — я не знала, что надеть. Я перебрала весь свой гардероб — строгие блузки, деловые брюки, нейтральные платья. Все это было не то. Я хотела быть красивой. Хотела, чтобы он смотрел на меня и видел не врача, не заведующую отделением, а просто женщину. Свою женщину.

— Натали, — сказал он, когда я в пятый раз переодевалась, — ты прекрасна в любом виде. Даже в моей рубашке.

Я посмотрела на себя в зеркало. На мне была его белая рубашка — я надела ее вчера вечером и забыла снять. Волосы распущены, никакой косметики, на лице — легкий румянец от волнения. Я выглядела… счастливой.

— Пойду в этом, — сказала я.

— В моей рубашке? — он удивился.

— Почему нет? — я подошла к нему. — Это же твой праздник. Я буду в твоей рубашке. Символично.

Он засмеялся, обнял меня.

— Ты — самая удивительная женщина, которую я встречал.

— Это хорошо, — я поцеловала его. — Потому что я никуда не ухожу.

Утром мы приехали в парк. Он был прекрасен. Я не узнала то место, где была месяц назад. Аллеи были выложены светлой плиткой, фонари изящно изгибались над дорожками, скамейки стояли в тени молодых деревьев. В центре парка, у пруда, был сооружен амфитеатр, а вдоль главной аллеи цвели азалии. Белые, розовые, красные — они горели на солнце, как тысячи маленьких огней.

— Это невероятно, — сказала я, оглядываясь. — Ты сделал это. Ты создал эту красоту.

— Мы создали, — он взял меня за руку. — Без тебя меня бы здесь не было.

Мы пошли по главной аллее. Вокруг были люди — чиновники, подрядчики, журналисты, просто жители района, которые пришли посмотреть на новый парк. Кто-то здоровался с Михаилом, поздравлял, благодарил. Он улыбался, пожимал руки, отвечал на вопросы. Я стояла рядом, держалась за его руку и чувствовала гордость. Гордость за него. За то, что он сделал. За то, что он был рядом.

— А вот и она, — сказал он, когда мы подошли к началу аллеи. — Смотри.

Я подняла глаза. На табличке было написано: «Аллея Натали». Рядом — маленькая эмблема: ромашка. Я смотрела на свое имя, выгравированное на металле, и не могла говорить.

— Ты… ты поставил ромашку, — сказала я наконец.

— Конечно, — он обнял меня за плечи. — Это же твой цветок. Наш цветок.

Я стояла и смотрела на табличку. На свое имя. На ромашку. На аллею, которая уходила вдаль, к пруду, к амфитеатру, к новой жизни, которая начиналась здесь, в этом парке, построенном человеком, которого я любила.

— Михаил, — сказала я, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза, — я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори, — он поцеловал меня в висок. — Просто будь здесь. Со мной.

Мы пошли по аллее. Люди оборачивались, смотрели на нас, кто-то улыбался. Я слышала шепот: «Это его невеста?», «Та самая врач, которая его спасла?», «Какая красивая пара». Я шла, держась за его руку, и чувствовала, как внутри меня, там, где еще недавно был страх, теперь цветет что-то огромное, светлое, живое. Как азалии на этой аллее. Как ромашки на том поле. Как наша любовь.

Церемония открытия проходила у амфитеатра. Михаил выступал перед собравшимися — говорил о парке, о планах, о том, как важно иметь место, где можно отдохнуть, подышать, побыть с семьей. Я стояла в первом ряду, смотрела на него и не узнавала. Это был не тот усталый, загнанный человек, который приезжал ко мне после работы. Это был уверенный, вдохновенный профессионал, который любил свое дело и умел говорить о нем так, что хотелось слушать и верить.

— Я хочу поблагодарить тех, кто помогал мне, — сказал он, и его взгляд нашел меня в толпе. — Мою команду, моих друзей, мою семью. И особенно — одного человека. Человека, который спас мне жизнь. Буквально. Без нее меня бы здесь не было. Она научила меня дышать. Она научила меня жить. Она — моя аллея. Моя Натали.

Толпа зааплодировала. Я стояла и плакала. Плакала от счастья, от гордости, от того, что он сказал это при всех. Что он не скрывал. Что он был моим.

После церемонии мы гуляли по парку. Он показывал мне каждый уголок — детскую площадку, где уже играли дети, амфитеатр, где вечером должен был состояться концерт, пруд, в котором плавали утки. Мы сели на скамейку у аллеи, смотрели на азалии, которые цвели вокруг, и я чувствовала, как время останавливается.

— Натали, — сказал он.

— Да?

— Ты счастлива?

Я повернулась к нему. В его глазах был свет — тот самый, который я видела в первый раз, когда он протянул мне ромашки. Светлый, теплый, живой.

— Счастлива, — сказала я. — Как никогда.

— Я тоже, — он взял мою руку. — Я хочу, чтобы мы всегда были такими. Счастливыми. Вместе.

— Мы будем, — я сжала его пальцы. — Я обещаю.

Мы сидели на скамейке, смотрели на цветы, на людей, которые гуляли по аллеям, на детей, которые смеялись и бегали по газонам. Солнце светило, и в его свете все казалось возможным.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Я хочу, чтобы мы приезжали сюда каждый год. В день открытия. Смотреть на азалии. Вспоминать, как все начиналось.

— Мы будем приезжать, — он поцеловал меня. — Каждый год. Всегда.

Вечером был концерт. Мы сидели в амфитеатре, держась за руки, и слушали музыку. Играл струнный квартет, и в сумерках, под светом фонарей, это было похоже на сон. Я положила голову ему на плечо, закрыла глаза и слушала, как бьется его сердце. Я не считала удары. Я просто слушала.