— Правда?

— Правда, — он улыбнулся. — Ровно месяц с того дня, как я прислал тебе лилии.

Я вспомнила то утро — звонок в дверь, огромный букет, запах, который заполнил всю квартиру. И то чувство — предвкушение, надежда, страх. И как я стояла перед зеркалом, не узнавая себя. И как пришла в ресторан. И как осталась.

— Месяц, — сказала я. — Как быстро.

— Для меня — целая вечность, — он взял мои руки в свои. — И всего лишь мгновение.

Я смотрела на него, и внутри меня всё пело. Не от цветов, не от пирожных, не от красивых слов. От того, что он был здесь. Настоящий. Мой.

— С 8 Марта, Эмилия, — сказал он.

— С 8 Марта, Алексей, — ответила я.

Он наклонился и поцеловал меня — нежно, бережно, как в тот день под дождём. И в этом поцелуе было обещание. Обещание терпения. Обещание верности. Обещание любви.

Мы стояли на крыше, обнимаясь под тёплым мартовским ветром, и смотрели, как солнце поднимается над городом. Впереди был новый день. Новая жизнь. Наша жизнь.

— Эмилия, — сказал он.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты знала: я никогда не перестану удивляться тому, что ты здесь. Со мной. Что ты дала мне шанс. Что ты поверила.

— Я тоже, — я улыбнулась. — Я никогда не перестану удивляться тому, что ты ждал. Семь лет. Сто тридцать семь попыток. Ты мог сдаться. Но не сдался.

— Не мог, — он покачал головой. — Ты стоишь того, чтобы пытаться. Всегда.

Я прижалась к нему, чувствуя, как его руки обнимают меня, как его сердце бьётся рядом с моим, как его дыхание смешивается с моим.

— Знаешь, — сказала я, — я думаю, что мы справимся.

— С чем? — спросил он.

— Со всем, — я подняла голову, посмотрела ему в глаза. — С прошлым, с настоящим, с будущим. Со страхами, с ошибками, с сомнениями. Мы справимся. Потому что мы вместе.

Он улыбнулся, и в этой улыбке я увидела всё: наше прошлое, которое мы не можем изменить, но можем принять; наше настоящее, которое мы строим каждый день; наше будущее, которое мы выбираем вместе.

— Вместе, — сказал он. — Это главное.

Солнце поднялось над горизонтом, и его лучи залили город золотым светом. Птицы запели, машины зашумели внизу, начался новый день. А мы стояли на крыше, обнявшись, и чувствовали, как весна входит в наши сердца. Навсегда.

— Алексей, — сказала я.

— Да?

— Пойдём домой. Я хочу есть.

Он рассмеялся, и я рассмеялась вместе с ним.

— Пойдём, — сказал он. — Я испеку пирожные. Лимонные. Для тебя.

Мы спустились с крыши, прошли через пустой ресторан, где ещё горели свечи и пахло полевыми цветами. Взяли оставшиеся пирожные, завернули их в салфетки. И вышли на улицу, где уже вовсю сияло солнце, и воздух был прозрачным, свежим, весенним.

— Эмилия, — сказал он, когда мы остановились на тротуаре.

— Да?

— Спасибо, что пришла. В тот первый раз. И во второй. И в третий. И сегодня.

— Спасибо, что ждал, — ответила я. — Всегда.

Он взял меня за руку, и мы пошли по городу, который уже не казался мне чужим. Он был нашим. Как это утро, как эта весна, как эта любовь.

Мы шли молча, держась за руки, и я чувствовала, как внутри меня что-то успокаивается. Не потому, что всё стало идеальным. А потому, что я наконец перестала бояться.

Весна пришла. И она осталась.

Ровно через год…

Я проснулась оттого, что за окном кто-то громко и совершенно бестактно чирикал. Та же самая птица, тот же самый карниз, то же самое нахальное весеннее утро. Но всё остальное было другим.

Я лежала с закрытыми глазами, чувствуя тепло его тела рядом. Его рука обнимала меня за талию, дыхание было ровным, спокойным — он ещё спал. Я не шевелилась, боясь нарушить этот момент. Вдох — и я чувствую его запах, смесь одеколона, кофе и чего-то своего, родного. Выдох — и моё дыхание смешивается с его. Мы дышим в унисон, как всегда в последнее время.

Год. Целый год с того утра, когда я открыла дверь и увидела лилии. Целый год с того дня, когда моя жизнь разделилась на «до» и «после». Я не знала тогда, что меня ждёт. Не знала, что этот букет станет началом чего-то такого огромного, что не поместится ни в какие слова. Я только чувствовала — предвкушение, надежду, страх. А теперь я знала. Теперь я знала всё.

Я открыла глаза. Солнечный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, падая на кровать узкими золотистыми полосами. На подушке рядом со мной лежал Алексей — тёмные волосы растрёпаны, ресницы касаются щёк, губы чуть приоткрыты. Он выглядел моложе, когда спал. Беззащитным. Моим.

Я смотрела на него и вспоминала. Как он стоял под яблоней, мокрый, счастливый, и смотрел на меня так, будто я была чудом. Как он пёк пирожные, и у него получалось только со сто тридцать седьмого раза. Как он писал письмо, переписывая его пять раз, потому что боялся сказать не те слова. Как он ждал. Всегда ждал.

Год. Мы прошли через многое. Были ссоры — громкие, с криками и слезами, когда казалось, что всё рушится. Были примирения — тихие, с долгими разговорами и обещаниями, которые мы оба старались сдержать. Были моменты, когда я хотела уйти, когда страх снова поднимал голову, шептал: «Не верь, он сделает больно, как тогда». Но я оставалась. Потому что каждый раз, глядя в его глаза, я видела не того мальчишку из школы, а человека, который менялся. Каждый день. Каждый час. Ради нас.

Он шевельнулся во сне, его рука сжала мою талию крепче, и я почувствовала, как по телу разливается тепло. Я люблю его. Это чувство не исчезло за год — оно стало глубже, спокойнее, увереннее. Не как пожар, который сжигает всё на своём пути, а как огонь в очаге — тёплый, живой, постоянный.

— Ты уже проснулась? — его голос был сонным, хриплым, и от этого звука у меня замирало сердце.

— Уже, — я повернулась к нему. — А ты?

— Нет, — он улыбнулся, не открывая глаз. — Я сплю. И вижу сон.

— Какой?

— Самый лучший, — он открыл глаза и посмотрел на меня. — Ты.

Я рассмеялась, и он рассмеялся вместе со мной. Мы лежали, обнявшись, и я чувствовала, как его пальцы перебирают мои волосы, как его губы касаются моего лба, как его сердце бьётся в унисон с моим.

— С добрым утром, — сказал он.

— С добрым утром.

— Ты знаешь, какой сегодня день?

Я посмотрела на календарь на тумбочке. 8 марта.

— Знаю, — я улыбнулась. — Год.

— Год, — он кивнул. — Целый год с того дня, как я решился на самую большую глупость в своей жизни.

— Глупость? — я приподняла бровь. — А мне казалось, что это была самая большая смелость.

— Для меня это было одно и то же, — он поцеловал меня в нос. — Глупость и смелость. Я боялся так, как не боялся никогда в жизни. Даже когда во Франции шеф-повар орал на меня по-французски, и я не понимал ни слова, но чувствовал, что делаю что-то не так.

— И что же ты сделал?

— Я заказал цветы, — он улыбнулся. — Одиннадцать белых лилий. Самых дорогих, какие нашёл. Потому что ты достойна самого лучшего.

— Я достойна, — я провела пальцем по его щеке, чувствуя лёгкую щетину. — Но мне не нужны самые дорогие. Мне нужны твои.

— Ты их получишь, — он поцеловал мой палец. — Каждый день. Каждое утро. Всегда.

Я хотела сказать что-то ещё, но заметила, что его взгляд скользнул куда-то в сторону. На прикроватную тумбочку. Я повернула голову и увидела.

Там стоял букет. Не огромный, как в прошлом году, а скромный, изящный — пять белых лилий, перевязанных атласной лентой цвета слоновой кости. Рядом — открытка, такая же, как в первый раз, из плотного картона, с каллиграфическим почерком. А под открыткой — маленькая бархатная коробочка.

Моё сердце пропустило удар. Я смотрела на коробочку, и всё внутри меня замерло. Я знала, что там. Я догадывалась. Но когда он взял её, открыл, и я увидела кольцо — тонкое, из белого золота, с маленьким бриллиантом, который сверкнул в утреннем солнце, — у меня перехватило дыхание.

— Эмилия, — сказал он, и его голос дрожал. — Я обещал, что больше не будет сценариев. Никаких подстав. Никаких планов. Только я. Только ты. Только мы.