— Эмилия, — перебил он мягко. — Дыши.

Я замолчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Я не тороплю тебя, — сказал он. — Я сказал: жди, сколько нужно. Я не отступлю.

— Я не хочу больше ждать, — сказала я. — Я хочу видеть тебя. Сегодня.

— Приезжай, — ответил он, и в его голосе я услышала улыбку. — Я буду на кухне. Готовлю ужин для нового меню. Ты будешь первым дегустатором.

— Хорошо, — сказала я. — Я приеду.

Я положила трубку, посмотрела на книгу, которая лежала передо мной, на слова «Когда будешь готова». Я была готова. Не ко всему — не к обещаниям, не к гарантиям, не к идеальному будущему. Я была готова к тому, чтобы сделать шаг. Не назад, не в сторону — вперёд. К нему.

Я собрала вещи, накинула пальто, взяла книгу. Выходя из студии, я остановилась у зеркала, посмотрела на себя. Женщина с распущенными волосами, с горящими глазами, с книгой о весенних цветах в руках. Она не боялась. Или боялась, но шла.

Я поймала такси и назвала адрес ресторана. Всю дорогу смотрела в окно, на весенний город, который за последние недели стал для меня другим. Не серым, не холодным, не враждебным. А полным надежды. Как и я.

Мы остановились у знакомого здания. Я вышла, подняла голову, посмотрела наверх, где горели огни «Весенней террасы». И улыбнулась.

Я не знала, что скажу, когда увижу его. Не знала, как объясню свой побег, свою паузу, свой страх. Но знала одно: я здесь. Я пришла. Я готова.

Весна пришла. И вместе с ней — время делать шаги. Не большие, не решительные, не идеальные. Просто — вперёд. К тому, кто ждал семь лет. К тому, кто умеет печь лимонные пирожные. К тому, кто написал на форзаце книги: «Когда будешь готова».

Я была готова.

В ресторан я приехала через сорок минут. Всю дорогу в такси я сжимала в руках книгу, которую он оставил, и смотрела на неоновые огни города, мелькающие за окном. Мысли путались, сердце колотилось, и я чувствовала себя так, будто стою на краю обрыва и собираюсь прыгнуть. Не в пустоту — в нечто новое, неизведанное, пугающее своей неизвестностью. Но я уже сделала выбор. Я ехала к нему.

Водитель остановился у знакомого здания, и я вышла на тротуар. «Весенняя терраса» светилась огнями на последнем этаже, и где-то там, на кухне, Алексей ждал меня. Я поднялась в лифте, прошла через пустой зал, который уже начала узнавать, и толкнула дверь на кухню.

Он стоял у плиты, в белом кителе и клетчатых штанах, и помешивал что-то в сотейнике. Запах — травы, сливочное масло, какой-то пряный соус — ударил в нос, и у меня заурчало в животе. Я не ела с утра, слишком нервничала.

— Привет, — сказала я, и он обернулся.

В его глазах — сначала удивление, потом радость, потом осторожность. Он поставил сотейник на конфорку, выключил огонь, вытер руки о полотенце и сделал шаг ко мне.

— Ты приехала, — сказал он, и в его голосе было столько всего — надежда, неверие, счастье.

— Я же обещала.

Мы стояли друг напротив друга, разделённые всего несколькими шагами, но я чувствовала эту дистанцию как пропасть. Или как мост, который нужно перейти.

— Ты говорила, что скучаешь, — напомнил он.

— Скучала, — призналась я. — Очень.

— Я тоже. Каждый день. Каждый час.

Он шагнул ближе, и я почувствовала запах его одеколона — свежий, цитрусовый, с нотками дерева. Мои руки сами собой сжали книгу, которую я всё ещё держала.

— Я принесла её, — сказала я, показывая на «Весенние цветы». — Твою книгу.

— Она теперь твоя, — он улыбнулся. — Я купил её для тебя.

— Я прочитала про лилии, — я смотрела на него, чувствуя, как внутри зреет вопрос, который я откладывала слишком долго. — «Я помню о тебе». Это ты хотел сказать?

Он помолчал, потом кивнул.

— Я всегда помнил о тебе, Эмилия. Каждый день. Все семь лет.

Я хотела спросить что-то ещё, но слова застряли в горле. Слишком много всего накопилось — вопросов, сомнений, страхов. И главный из них, тот, который мучил меня с того самого утра, когда я открыла дверь и увидела лилии.

— Почему 8 марта? — спросила я. — Почему лилии?

Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом взял меня за руку — осторожно, будто боялся, что я отдерну — и сказал:

— Пойдём. Я хочу показать тебе кое-что.

Он провёл меня через кухню, через служебный коридор, и мы вышли на террасу. Вечерний город простирался внизу, сверкая огнями, а над головой, сквозь стеклянный потолок, виднелось звёздное небо. Но он повёл меня не к столику, а к небольшой нише, которую я раньше не замечала, — уютному уголку с диваном и низким столиком, на котором стояла ваза с белыми лилиями.

— Садись, — сказал он, и я села, чувствуя, как мягкий диван обволакивает меня.

Он сел напротив, на край столика, так что наши колени почти касались. Взял мои руки в свои, и я не отдернула.

— Ты спросила про 8 марта, — начал он. — Я скажу тебе. Но это долгая история. Ты готова слушать?

— Готова.

Он глубоко вздохнул, словно собирался с силами, и начал.

— Ты помнишь, как мы закончили школу? Выпускной. Ты стояла у окна в белом фартуке, с букетом, и смотрела на улицу. Я подошёл и сказал: «Ну что, Соболева, отмучилась?». А потом ушёл.

Я кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я тогда хотел сказать другое. Я хотел сказать, что ты самая красивая. Что мне жаль. Что я был дураком. Но я не умел. Я никогда не умел говорить правильные слова. И я ушёл, зная, что больше не увижу тебя. Что ты уйдёшь из моей жизни, и я никогда не смогу всё исправить.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Я ждала.

— После школы я уехал. Уехал, потому что не мог оставаться в городе, где всё напоминало о тебе. В Питере я поступил на повара. Работал, учился, стажировался во Франции. Я стал другим человеком. Но я никогда не забывал о тебе. Иногда, когда я готовил, я представлял, что готовлю для тебя. Когда я видел что-то красивое — цветы, закат, здание, — я думал: а понравилось бы это тебе? Я следил за тобой в соцсетях, читал твои интервью, смотрел проекты. Я знал, что ты стала дизайнером, что ты талантлива, что ты одна. И каждый раз, когда я видел твоё фото, я думал: может быть, сейчас? Может быть, я уже достаточно изменился, чтобы написать?

— Почему не написал? — спросила я.

— Боялся, — признался он. — Боялся, что ты не ответишь. Боялся, что ты скажешь: «Отстань, Гаршин, ты мне всю жизнь испортил». Боялся, что я всё ещё тот мальчишка, который делал тебе больно. И я ждал. Ждал, пока стану тем, кто имеет право на твой ответ.

— И что изменилось 8 марта?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту самую смесь надежды и страха, которая делала его уязвимым.

— В этом году 8 марта я пришёл в ресторан рано утром, чтобы подготовиться к вечернему банкету. И вдруг понял: я больше не могу. Я больше не могу просто наблюдать за твоей жизнью со стороны. Не могу каждую весну думать: а что, если? Не могу просыпаться и знать, что ты где-то там, а я здесь, и между нами — семь лет молчания. Я понял, что если не сделаю этот шаг сейчас, то не сделаю никогда. Что буду ждать до бесконечности, пока стану «достаточно хорошим», а жизнь пройдёт мимо.

— И ты решил прислать цветы.

— Я решил действовать, — он кивнул. — Я хотел, чтобы ты знала: кто-то думает о тебе. Кто-то хочет сделать тебе приятно. Кто-то ждёт встречи. Я не знал, придёшь ли ты. Я не знал, узнаешь ли меня. Но я должен был попробовать.

— А лилии? — спросила я. — Почему именно они?

Он улыбнулся — той улыбкой, которая делала его мальчишкой, стоящим на пороге чего-то большого.

— Лилии — твои любимые цветы, — сказал он. — Ты говорила об этом в девятом классе на уроке биологии. Мы проходили символику цветов, и ты сказала: «Лилии — это возрождение и чистота. Когда я буду взрослой, у меня дома всегда будут стоять лилии». Я запомнил.

Я не помнила этот урок. Совсем. Но он запомнил. Семь лет.

— Лилии — символ чистоты и возрождения, — продолжил он. — Для меня они стали символом надежды. Надежды, что ты сможешь увидеть во мне не того мальчишку, а того, кем я стал. Надежды, что мы сможем начать заново. Что весна пришла не только в город, но и в наши жизни.