Алексей стоял у столика, в простой белой рубашке и тёмных брюках, без пиджака, без галстука. Он смотрел на меня, и в его глазах не было напряжения, только спокойствие и любовь.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Он подошёл ко мне, взял за руку, провёл к столику. Отодвинул стул, помог сесть. Сель.

— Что это? — спросила я, оглядываясь.

— Это я, — он улыбнулся. — Настоящий. Без подстав. Без сценариев. Просто я.

Я посмотрела на полевые цветы, на свечи, на его лицо, освещённое мягким светом.

— Ты говорил, что хочешь мне что-то показать.

— Хочу, — он кивнул. — Но сначала давай поужинаем. Я приготовил. Для тебя.

Он поднялся, ушёл на кухню и вернулся с подносом. На нём были две тарелки, накрытые крышками. Он поставил одну передо мной, другую — перед собой. Снял крышку.

Я увидела лимонные тарталетки. Те самые, которые он пёк сто тридцать семь раз. Но не одни — рядом с ними лежали маленькие пирожные в форме цветов, с кремом цвета весеннего неба, с лепестками из марципана.

— Это что? — спросила я.

— Это моё новое меню, — он улыбнулся. — Я назвал его «Весна». Каждое пирожное — это история. Вот это — подснежник. Первая надежда. А это — тюльпан. Признание. А это — яблоневый цвет. Первый поцелуй.

Я смотрела на пирожные, и на глаза наворачивались слёзы.

— А лимонные? — спросила я.

— А это — обещание, — он взял мою руку. — Обещание, что я буду учиться. Каждый день. Каждый час. Я буду учиться быть простым, честным, настоящим. Обещаю.

Я смотрела на него, и внутри меня всё пело. Не от пирожных, не от цветов, не от музыки — от того, что он был здесь. Настоящий. Уязвимый. Любящий.

— Алексей, — сказала я.

— Да?

— Я хочу тебе кое-что сказать.

Он замер, глядя на меня с напряжением.

— Я не прощаю тебя за то, что было, — начала я. — Не сейчас. Может быть, никогда. Но я хочу начать заново. Не с чистого листа — слишком много было прожито. Но с нового места. Там, где нет масок, нет сценариев, нет школьных обид. Там, где мы — это мы. Настоящие. Неидеальные. Но вместе.

Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы.

— Ты правда хочешь? — спросил он.

— Правда, — я улыбнулась. — Я хочу начать заново. С тобой.

Он встал, подошёл ко мне, взял за руки.

— Тогда давай, — сказал он. — Давай начнём. С этого момента. Я — Алексей. Мне двадцать пять. Я повар. Я люблю готовить, слушать джаз и смотреть на закаты. Я боюсь темноты и грозы. Я неуклюжий, когда дело касается чувств. Но я учусь. И я обещаю быть честным.

Я смотрела на него, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

— Я — Эмилия, — сказала я. — Мне двадцать пять. Я дизайнер. Я люблю рисовать, собирать винил и пить кофе по утрам. Я боюсь темноты и высоты. Я не умею доверять. Но я учусь. И я обещаю пробовать.

Он улыбнулся, и в этой улыбке я увидела не мальчишку, который боялся подойти, и не мужчину, который боялся признаться, а человека, который наконец-то нашёл то, что искал.

— Приятно познакомиться, Эмилия, — сказал он, протягивая руку.

— Приятно познакомиться, Алексей, — я пожала его руку, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Мы стояли друг напротив друга, и я чувствовала, как между нами что-то меняется. Не исчезает прошлое — оно остаётся, но перестаёт быть главным. Не исчезают страхи — они остаются, но перестают управлять. На смену им приходит что-то новое. Надежда. Доверие. Любовь.

— А теперь, — сказал он, — давай есть пирожные. А то остынут.

Я засмеялась, и он засмеялся вместе со мной. Мы сели за стол, и я попробовала пирожное, которое он назвал «яблоневый цвет». Оно таяло во рту, и я чувствовала вкус того дня — дождя, лепестков, первого поцелуя.

— Вкусно? — спросил он.

— Лучшее, что я ела в жизни, — ответила я, и это было правдой.

Мы ели пирожные, пили шампанское, говорили о пустяках. О том, как прошёл день, о новых проектах, о пластинке, которую он купил на прошлой неделе. Всё было просто, легко, без надрыва. Как будто мы знакомы не несколько месяцев, а всю жизнь.

Потом музыка сменилась, и он встал, протянул мне руку.

— Потанцуем?

— Я не умею, — призналась я.

— Я тоже, — он улыбнулся. — Но мы можем научиться. Вместе.

Я взяла его руку, и мы начали танцевать. Неуклюже, не попадая в такт, наступая друг другу на ноги. Но это было весело, легко, по-настоящему. Я смеялась, он кружил меня, и полевые цветы падали с перил, и свечи мерцали, и музыка играла, и мы были счастливы.

— Эмилия, — сказал он, когда танец кончился.

— Да?

— Пойдём. Я хочу тебе кое-что показать.

Он взял меня за руку, повёл к лестнице, которая вела на крышу. Я не знала, что туда можно подняться, но он открыл дверь, и мы вышли на плоскую крышу ресторана.

Оттуда открывался вид на весь город. Огни простирались до горизонта, сверкая тысячами огней, и над ними — небо, тёмное, глубокое, усыпанное звёздами. А на востоке уже начинало светлеть, первые лучи солнца окрашивали горизонт в розовый и золотой.

— Рассвет, — сказал он. — Я хотел, чтобы мы встретили его вместе.

Мы стояли на краю крыши, держась за руки, и смотрели, как ночь уступает место утру. Ветер был тёплым, мартовским, пахнущим весной и чем-то ещё — может быть, счастьем.

— Алексей, — сказала я.

— Да?

— Я никогда не видела такого красивого рассвета.

— Я тоже, — он обнял меня, прижал к себе. — Но это не из-за солнца.

Я повернулась к нему, посмотрела в глаза. В них отражались первые лучи, и звёзды, и я.

— Я люблю тебя, — сказала я. — Я люблю тебя, Алексей Гаршин. Несмотря ни на что. Благодаря всему. Я люблю тебя.

Он смотрел на меня, и я видела, как его глаза наполняются слезами.

— Я люблю тебя, — ответил он. — Я люблю тебя, Эмилия Соболева. Я любил тебя семь лет. Я буду любить тебя всегда.

Мы стояли на крыше, обнявшись, и смотрели, как солнце поднимается над городом. Его лучи золотили крыши, деревья, лица. Ветер играл с моими волосами, с его рубашкой, с лепестками, которые долетали сюда с цветущих вишен.

— Мы сделали это, — сказал он.

— Что сделали?

— Начали заново, — он поцеловал меня в лоб. — Без масок. Без прошлого. Просто мы.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не то, которое жжёт и требует немедленного действия. А то, которое согревает, успокаивает, даёт силы.

— Знаешь, — сказала я, — я думаю, что это только начало.

— Чего? — спросил он.

— Всего, — я посмотрела на него, и в его глазах я увидела наше будущее. Не идеальное, не распланированное, не выверенное. А настоящее. С ошибками, с трудностями, с радостями. С нами.

Он обнял меня крепче, и я почувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим.

— Эмилия, — сказал он.

— Да?

— Я обещаю, что больше никогда не буду придумывать сценарии. Никаких подстав. Никаких планов. Только я. Только ты. Только мы.

— Я верю, — сказала я, и это была правда.

Мы стояли на крыше, обнимаясь под тёплым мартовским ветром, и смотрели, как весна вступает в свои права. Город просыпался, зажигались огни, начиналась новая жизнь. Наша жизнь.

— Алексей, — сказала я, когда солнце поднялось над горизонтом.

— Да?

— Твои пирожные остыли.

Он рассмеялся — легко, свободно, и я поняла, что этот смех я хочу слышать всегда.

— Я испеку новые, — сказал он. — Для тебя — всегда.

Я встала на цыпочки и поцеловала его. В этом поцелуе было всё: прощение, которое я ещё не дала, но уже хотела дать; надежда, которую я не теряла, даже когда казалось, что всё кончено; любовь, которая была сильнее обид, страхов, ошибок.

Мы стояли на крыше, обнявшись, и я чувствовала, как внутри меня что-то расцветает. Не лёд тает — что-то более сложное, более глубокое. Понимание. Принятие. Любовь.

— Эмилия, — сказал он, когда мы отстранились.

— Да?

— Ты знаешь, что сегодня 8 марта?

Я посмотрела на него, удивлённая.