Игнат не дал мне и секунды, чтобы опомниться. Врезался в меня каким-то мгновением позже.

Я устоял. Он схватился за рукоятку ножа, торчащую из моего бока, и с силой, с рыком, выдернул ее. Я зашипел сквозь стиснутые зубы. А Игнат тут же ударил снова. Нож вошел мне в бедро, до самой костяной рукояти.

Он замахнулся для третьего удара, но я не дал ему довести дело до конца. Я перехватил его запястье.

Мы сцепились. Я почти не чувствовал ран. Адреналин, родимый, заливал все рецепторы, глушил боль, и придавал мне сил. Он пытался ударить меня ножом, я же — не дать ему этого сделать, контролируя вооруженную руку, и найти возможность. Для броска, захвата, чего угодно. Он был сильнее меня и опытнее, я был уверен, что ему уже доводилось резать. Но проигрывал мне в массе, и одна рука у него была ранена.

И тут он совершил ошибку.

В попытке вложить в удар ножа больше массы, он слишком сильно сместил свой центр тяжести. Он подставился.

Вот оно!

Я поймал этот момент. Резкий рывок, разворот корпуса, подбив ногой. Я не думал. Тело сделало все само. Тот самый бросок через бедро, отработанный в зале тысячи раз, бессмертная классика. Он полетел через меня и рухнул на бетон с глухим звуком. На секунду у меня была инициатива.

Этой секунды мне хватило.

В это заклинание я вложился весь. Тело и разум будто сами вспомнили, кристально ясно, прямо как с броском до того. Стойка. Плетение жестов. Интонация. Воздух вокруг моих рук будто гудел. Чистейшая энергия накапливалась в моих пальцах.

Игнат успел сесть. В его руке, откуда ни возьмись, появился пистолет. Тот самый, который он не стал использовать вначале — видимо, догадался, что отключу. Он начал поднимать его, его лицо было искажено гримасой ненависти.

Но он не успел.

Формула вырвалась из моей глотки, как приказ самой реальности. Четко, ясно, с идеальной интонацией.

Моя молния ударила его точно в грудь. Не такая мощная, как у Милорадовича или самого Игната. Но этого было более чем достаточно. На месте, где находилось что бы там не заменяло этому выродку сердце, дымилась обугленная дыра.

Он обмяк. Просто, без всякой драмы, завалился на спину. Его невидящий взгляд уставился в небо. Пистолет вывалился на асфальт из разжавшихся пальцев.

Я подошел и отшвырнул его в сторону носком ботинка. На всякий случай. А вот нож подобрал, будет мне трофей на память. И открывашка для банок с баюновым кормом.

Пошатываясь, зажимая рукой кровоточащую рану в боку, я поковылял к разбитой машине. Каждый шаг отдавался болью, но я не обращал на нее внимания. Работа еще не была закончена.

Водительская дверь открылась, и из машины вывалился Гаврилов. Живой, значит. Хорошо. Его лицо было бледным, по виску текла струйка крови — видимо, хорошо приложился при ударе. На уверенного в себе, важного хозяина жизни он больше не походил. Вместо него теперь был обычный человек, еще и напуганный до усрачки.

Он увидел меня. Я не мог знать, но был уверен, что ему страшно. Не скрою, эта мысль была мне приятна.

Слышали когда-нибудь про загнанную в угол крысу? Как она бьется за десятерых, как и собаке морду оторвет?

Так вот, ничего такого не произошло. Не дотягивал, видимо, господин Гаврилов даже до пасюка.

— Не подходи! — взвизгнул он и, вскинув руку, швырнул в меня какое-то заклинание. Слабый, панический сгусток энергии.

Мой «Страж», работавший уже на остатках моего резерва, лениво, почти нехотя, сгенерировал перед моей грудью небольшой щит. Щелк. Атака погасла.

Я даже не сбавил шага.

— Не-а, — сказал я спокойно.

Он в панике швырнул еще один. Щелк.

— Опять нет, — прокомментировал я, делая еще один шаг.

Гаврилов начал метать в меня заклинания одно за другим, без разбора, как ребенок, в истерике швыряющий игрушки. Мелкие, кривые, бессильные. Мой «Страж» методично отщелкивал их все. Щелк. Щелк. Щелк.

Сила мага в его воле, и холодной голове. Воля Гаврилова же была окончательно сломлена, а разум еле соображал от страха. Его заклинания и без щитов не нанесли бы мне ощутимого вреда.

Я подошел почти к самой машине. Он смотрел на меня, замерев.

— Попробуй еще, — сказал я с издевательской усмешкой. — Вдруг получится, раза с дцатого.

Паника в глазах Гаврилова только нарастала. Больше попыток меня пробить от него не последовало.

Ну и куда девалась вся твоя напыщенность? Вся твоя власть? Подумать только, бедная Мария так перепугалась какого-то конверта, который ты прислал. Да даже я тебя опасался. А по итогу… Испуганная, визжащая свинья. Такой же смертный, как и все остальные — а сейчас даже больше многих других.

— Волконский, постой! — взвизгнул он.

Никакой реакции с моей стороны. Я продолжил медленно, неотвратимо ковылять к нему.

— Не надо! Еще не поздно передумать!

Я криво усмехнулся. Меня это начало забавлять. Интересно, что этот кретин придумает дальше?

— Поздно бывает только в гробу, — сказал я. Знал бы он, что это почти прямая цитата Милорадовича… — Но зачем?

И тут Гаврилова прорвало. Он начал предлагать мне деньги. Огромные деньги, свою долю в бизнесе. Я просто качал головой.

— Нет, не интересно. Что еще?

А еще была власть. Место самого Гаврилова в их иерархии. Связи в столице.

— Скучно. Дальше.

— Все, что хочешь! — наконец выкрикнул он в отчаянии, когда я подошел к нему вплотную.

Я остановился.

— Хочу… — сказал я, глядя ему в глаза. — Чтобы ты заткнулся. Ей-богу, кудахчешь и кудахчешь. Дай тишины, Гаврилов.

Жест, фраза, намерение. Снова «Захват». И для формирования намерения мне даже не пришлось стараться. Оно было в моей голове, ясное, как день, уже очень давно.

Мое заклинание вцепилось в его дурную, и без того разбирую голову.

Бах!

«Захват» приложил Гаврилова башкой о корпус его же собственного седана. Не насмерть. Ему еще на допросе щебетать, да и такая вот хладнокровная казнь… это было не по мне. В бою — будь что будет. А здесь — иное дело.

Он обмяк и мешком сполз на землю. Наступила блаженная тишина.

— Вот так, — сказал я тихо. — Спасибо.

Я тяжело оперся спиной о холодный, помятый корпус седана. Боль от ран начала медленно, но неотвратимо пробиваться сквозь адреналиновый туман. Что в ноге, что в боку.

Склонившись над отрубившимся Гавриловым, я взял в руку нож Игната. Ухватился за рукав его рубахи, и отрезал его в плече. Стянул рукав с руки Гаврилова, и им перетянул бедро, повыше раны. Жгут получился такой себе, но хоть так. Уже хорошо.

Внезапно захотелось закурить. Курение, говорят, убивает. Но что-то мне подсказывало, что вред сигареты был в числе последних вещей, о которых человеку в моем положении стоило бы волноваться.

Я вспомнил про портсигар и зажигалку Гаврилова. Надеюсь, он его не обронил по дороге.

— Дай папиросочку, — весело сказал я, шарясь по карманам его пиджака. — У тебя брюки в… Ой.

Я заметил характерное пятно на его дорогих брюках и характерный же запах, его сопровождавший. Брюки у Гаврилова были отнюдь не в полосочку, как того требовала цитата. Они были в дерьме. Стыдно, гражданин Гаврилов.

Но пиджак, к счастью, был чист. И во внутреннем кармане я нашел то, что искал. Тяжелый, золотой портсигар и ту самую фитильную зажигалку. Бензиновую, оказывается, с кремешком. Никакой тебе магии, надо же.

Я выпрямился со своими трофеями. Открыл портсигар. Достал одну сигарету — дорогую, судя по густому, ароматному запаху, может, даже с настоящим табаком, а не вонючей соломой. Откинулся спиной на корпус седана. Прикурил.

Затянулся.

Хорошо. Хоть и больно, хоть и кровища текла. Но я победил. Следовало бы, наверное, волноваться о последствиях. Но волнения не было.

Было спокойствие. Полное и абсолютное. Было здесь и сейчас, был ночной воздух, эта вот сигарета, мертвый Игнат и живой, но обезвреженный Гаврилов.

Еще затяжка. Я задержал взгляд на облачке дыма, таявшем в воздухе перед моим лицом. Вспомнил вдруг своего товарища из прошлой жизни, что умел дым пускать колечками. Сам я этому так и не научился. Может, теперь и не научусь.