Мать Федьки была восточных кровей, поэтому от неё ему передались тёмные вьющиеся волосы, смуглый цвет лица, густые чёрные брови и тёмно-карие, слегка зауженные глаза с длинными изогнутыми ресницами.

– Князьям-братьям моё почтение! – промолвил Федька, повесив на прибитые к стене оленьи рога свою шубу, подбитую лисьим мехом, и бобровую шапку.

У Федьки, пришедшего с мороза, щёки пылали ярким румянцем.

– Здравствуй, друже, – отозвался Дмитрий. – Чем порадуешь?

– Ныне дюже морозно, – сказал Федька, подсев к столу, за которым сидели Дмитрий и Владимир, – а это есть великое благо. Лекари молвят, что мороз всякую заразу убивает, стало быть, мор скоро пойдёт на убыль.

– Этих лекарей послушать, так во всём-то они сведущи, – сердито обронил Дмитрий, глядя на доску с чёрно-белыми фигурами. – А сами дохнут как мухи вместе со своими больными или того хуже – стараются улизнуть куда подальше, страшась моровой язвы, как огня.

– Все под Богом ходим, – пожал плечами Федька, – что лекари, что обычные люди. Смерть всех одинаково косит.

– Да, смерть косит всех без разбору, – с тягостным вздохом обронил Дмитрий, и взгляд его вдруг стал печальным и замкнутым. Он снова ощутил на своих плечах тяжесть свалившегося на него горя.

Владимир выразительным взглядом дал понять Федьке, мол, не упоминай при Дмитрии слово «смерть», говори о чём угодно, только не об этом!

Федька пошмыгал носом и поведал о том, что их общего знакомого – боярича Иванко, сына Боримира Смолятича, вчера лошадь лягнула, да так сильно, что сломала ему правую ногу.

– Иванко-дурень хотел сесть верхом на кобылу, но подошёл к ней со стороны хвоста, – с усмешкой промолвил Федька. – Кобылица оказалась норовистая и врезала Иванко копытом.

– Не повезло Иванко, что и говорить, – вставил Владимир, дабы поддержать разговор. Он двинул вперёд одного из своих чёрных «всадников», слегка пристукнув им по доске.

– Ничего, – пробурчал Дмитрий, облокотившись на край стола, – наперёд будет Иванко наука. Лошадь – не корова, к ней особый подход надобен.

Неожиданно прибежал челядинец в длинной белой рубахе и в льняных портах, заправленных в стоптанные яловые сапоги без каблуков.

– Господине, боярин Василий Вельяминов пожаловал, – сообщил слуга, отвесив Дмитрию поклон.

– Всё-таки соизволил прийти ко мне мой занятой дядюшка, – встрепенулся Дмитрий с недобрым блеском в глазах. Он махнул рукой челядинцу. – Ладно, пусть войдёт.

Владимир и Федька Свибл поднялись было со своих мест, собираясь удалиться из светлицы. Однако Дмитрий властным голосом повелел им остаться.

– Вы мои ближайшие друзья, – сказал Дмитрий. – От вас мне таить нечего. К тому же вам будет полезно узреть, сколь высоко вознёсся наш тысяцкий в своём властолюбии.

Владимир и Федька незаметно переглянулись; им и так было ведомо, что слово Василия Вельяминова есть закон для всякого московлянина, будь то боярин, купец или ремесленник. Даже митрополит Алексей и тот вынужден считаться с Василием Вельяминовым и тремя его братьями.

Василию Вельяминову перевалило за пятьдесят, это был сильный дородный мужчина, привыкший к беспрекословному повиновению. Должность тысяцкого Василий Вельяминов получил, можно сказать, по наследству от своего отца, который тоже был московским тысяцким в княжение Ивана Калиты.

Иван Красный, заняв московский стол, поставил было тысяцким не Василия Вельяминова, а боярина Алексея Босоволкова. Однако спустя два года Алексей Босоволков был убит при загадочных обстоятельствах. Его мёртвое тело было найдено на городской вечевой площади ранним февральским утром. Иван Красный затеял расследование, и вскоре выяснилось, что нити этого злодеяния тянутся к братьям Вельяминовым и к боярину Михайле Угрину, на дочери которого был женат Василий Вельяминов.

Московский люд был возмущён таким самоуправством братьев Вельяминовых, сожалея об убитом Алексее Босоволкове, который не на словах, а на деле радел о купцах и ремесленниках. Опасаясь, что горячие посадские головы отомстят им кровью за кровь, двое из братьев Вельяминовых уехали тогда в Коломну, а Василий Вельяминов с тестем Михайлой Угрином подались в Рязань. Целый год не показывались в Москве братья Вельяминовы, кроме самого младшего из них, Юрия, по прозвищу Грунок, который никуда не уезжал. По возвращении в Москву Василий Вельяминов сумел каким-то образом повлиять на Ивана Красного, добившись для себя должности тысяцкого. Следом за Василием Вельяминовым объявились в Москве его тесть и его братья.

После внезапной кончины Ивана Красного Василий Вельяминов, по сути дела, взял бразды правления в свои руки на правах родства с юным князем Дмитрием. Мать Дмитрия доводилась родной сестрой братьям Вельяминовым. Под началом Василия Вельяминова московская рать трижды ходила походом против нижегородских князей, которым на какое-то время удалось взять главенство на Руси, выпросив в Орде ярлык на великое Владимирское княжение.

С той поры, как над Северо-Восточной Русью утвердилось иго золотоордынских ханов, среди русских князей началась борьба за владение ярлыком, дающим право одному из них занимать высокий владимирский стол. Утвердившийся во Владимире князь имел право собирать ежегодную дань для Орды, отправляя её со своими людьми в Сарай. Кроме этого всем удельным князьям приходилось также время от времени выпрашивать у хана в Орде ярлык на владение своим отчим уделом. Так, тверские князья грызлись между собой ради главенства в Твери. Из-за этого же враждовали друг с другом рязанские князья. И ростовские князья по этой же причине точили нож друг на друга. Не всё ладно было и у нижегородских князей, готовых любыми средствами возыметь первенство в Нижнем Новгороде. Так же дело обстояло и в Ярославском княжестве, и в Муромском, и в Белозерском…

Эти межкняжеские свары были на руку золотоордынским ханам, которые сами же их разжигали, торгуя ярлыками и ссоря князей друг с другом.

Начиная с Ивана Калиты, московские князья на протяжении многих лет удерживали за собой великое Владимирское княжение. Успех нижегородского князя Дмитрия Константиновича был недолгим. Не прошло и года, как ярлык на владимирский стол оказался у юного московского князя Дмитрия благодаря стараниям Василия Вельяминова.

Представ перед князем Дмитрием, Василий Вельяминов слегка поклонился, прижав к широкой груди свою правую руку, унизанную перстнями с драгоценными каменьями. Шубу, шапку и рукавицы тысяцкий снял с себя и оставил в помещении теремной стражи, по своей давней привычке.

– Здрав будь, пресветлый князь! – сказал Василий Вельяминов, пригладив свою подёрнутую сединой тёмно-русую бороду.

– Ты почто мой приказ нарушил, боярин? – не отвечая на приветствие, ледяным голосом произнёс Дмитрий. При этом он даже не взглянул на тысяцкого, уперев свой хмурый взор в шахматные фигурки. – Как посмел ты оставить в живых лекаря Джакомо? Иль не князь я более? Иль ты у нас теперь на Москве главный верховод? Отвечай!

Добродушная мина на одутловатом лице тысяцкого мигом сменилась выражением плохо скрываемого раздражения.

– Негоже ты поступаешь, племяш, вот так сдуру отправляя на казнь нашего лучшего лекаря, – тоном отеческого назидания проговорил Василий Вельяминов. – Да ещё в присутствии всей знати! Что о тебе бояре подумают? Опасение в них может зародиться, мол, сегодня Джакомо, по сути дела, ни за что на казнь угодил, а завтра любой из них без суда головы лишиться может. Не дело это, племяш.

– Не тебе меня учить, боярин! – Дмитрий надменно приподнял подбородок, его глаза сверкнули недобрым блеском. – У меня своя голова на плечах! Джакомо повинен в шарлатанстве, во лжи и алчности. Я помню, как он похвалялся перед моим отцом, едва прибыв в Москву, мол, ему не составит труда излечить любой недуг.

– Так ведь Джакомо до сего бедствия и впрямь многих людей вылечил, – вставил тысяцкий. – Вспомни, княже, к нему многие приходили: кто с зубной болью, кто с вывихом, кто с грыжей… Джакомо и роды принимал, и от поноса лечил, и рваные раны зашивал. Чего токмо на него не сваливалось, со всяким недугом он справлялся.