– Нет, княже, в Рязани я не собирался задерживаться, ведь там тоже мор свирепствует, – ответил Джакомо. – Я хотел добраться до Крыма Донским степным шляхом. По слухам, там нет никакого чёрного мора.

Лекарь-фряг хорошо говорил по-русски, хотя в его речи был заметен иноземный акцент.

– Мэтр Джакомо, ты лечил от тяжкого недуга моего младшего брата и не вылечил, – суровым голосом произнёс Дмитрий. – Потом ты взялся врачевать мою больную мать, которую в конце концов тоже пришлось отпевать и погребать. Взяв с меня немалые деньги, ты всё же не спас от смерти ни мою мать, ни моего брата Ивана. Мало того, ты ещё и решился сбежать из Москвы с деньгами, заработанными на чужой беде. – Дмитрий поднялся со стула и продолжил, повысив голос: – Я подозреваю, мэтр Джакомо, что ты, скорее всего, не лекарь, а шарлатан. За своё шарлатанство ты заплатишь сполна! Эй, стража, схватить этого негодяя! – Дмитрий ткнул пальцем в побледневшего толстяка Джакомо. – Сей же час уложить его в гроб и живьём закопать в землю!

Плечистые гридни схватили Джакомо за руки и поволокли его к выходу из гридницы. Бедный лекарь упирался и со слезами в голосе умолял князя Дмитрия о пощаде, в сильнейшем волнении перемежая русскую речь с итальянскими словами. Джакомо был родом из Генуи.

Князь Дмитрий остался глух к этим мольбам.

Гридни выволокли Джакомо из пиршественного зала, и вскоре его жалобные вопли затерялись в теремных переходах.

Знатные гости, сидящие за длинными столами, молча переглядывались между собой, по лицам старших дружинников и боярских жён было видно, что никто из них не ожидал от юного московского князя такой жестокости. Всем было ведомо, как сильно любил свою мать князь Дмитрий, как безутешно он горевал, потеряв её навсегда, поэтому никто из бояр не осмелился вступиться за лекаря Джакомо.

На другой день с утра Владимир пришёл в покои своего двоюродного брата и застал его в рассерженном состоянии.

– Что случилось, брат? – несмело спросил Владимир, присев на скамью у окна, стеклянные квадратные ячейки которого были покрыты снаружи морозными ледяными узорами.

Дмитрий метался по просторной светлице, опрокидывая стулья и в сердцах стуча кулаком по массивным дубовым столбам, поддерживавшим балки потолочных перекрытий.

– Тебе же ведомо, братец, что я вчера осудил на смерть лекаря Джакомо. – Дмитрий замер на месте, обернувшись к Владимиру. – Так вот, нынче утром я узнаю от челядинцев, что негодяй Джакомо жив-здоров! Этого горе-лекаря укрыл в своём тереме мой дядя Василий Вельяминов, презрев мой приказ! Каково, а? – По устам Дмитрия промелькнула гневная усмешка. – Зарывается тысяцкий. Ох, зарывается! Ну, я ему сейчас растолкую, что к чему! Я уже послал к дядюшке слугу с повелением немедля явиться ко мне.

– Остерегись, брат, ссориться с тысяцким Вельяминовым, ведь он тебе родня и опора трону твоему, – предостерёг Владимир Дмитрия. – Плюнь ты на этого лекаришку! На кой он тебе сдался?..

– Нет-нет, – Дмитрий упрямо тряхнул густыми тёмно-русыми волосами, – тысяцкого нужно поставить на место, братец. Я – князь, внук Ивана Калиты! Все мои повеления должны выполняться неукоснительно! Я уже давно подметил, что тысяцкий слишком много власти себе взял. Пора урезонить дядюшку!

За дверью послышались чьи-то торопливые приближающиеся шаги.

Дмитрий поставил на ножки опрокинутый набок буковый стул с высокой резной спинкой, поспешно усевшись на него и нагнав на себя надменный вид.

Низкая дверь, скрипнув, отворилась. В светлицу вступил молодой челядинец в длинном тёплом зипуне и войлочных поршнях, усыпанных снегом. Стащив с кудлатой русой головы заячий треух, слуга отвесил юному князю низкий поклон.

– Ну, где тысяцкий? – нетерпеливо бросил ему Дмитрий. – Видел ты его?

– Видел, господине, – глядя в пол, ответил челядинец. – Тысяцкий велел передать тебе, княже, что ему сейчас видеться с тобой недосуг. Дела его важные отвлекают.

– И когда же тысяцкий пожалует ко мне? – нахмурившись, поинтересовался Дмитрий.

– Он сказал, как освободится от дел, так сразу и поспешит к тебе, господине, – сказал челядинец, по-прежнему не смея поднять глаз.

– Ступай! – раздражённо бросил слуге Дмитрий.

Челядинец вновь поклонился и мигом исчез за дверью.

Дмитрий несколько секунд сидел, не двигаясь. На его лице застыла мина угрюмой задумчивости. Затем, стряхнув с себя оцепенение, Дмитрий взглянул на Владимира и с мрачной ухмылкой произнёс:

– Дядюшка-то мой по уши в делах! И дела-то у него такие важные, что в сравнении с ними моё повеление ему немедля прийти сюда – пустой звук!

Дабы отвлечь Дмитрия от мрачных мыслей, Владимир предложил ему сыграть с ним в тавлеи. Так на Руси назывались шахматы. Эта настольная игра была завезена на Русь арабскими и персидскими купцами ещё во времена княгини Ольги.

Дмитрий достал с полки шахматную доску, разделённую на чёрно-белые квадраты, и берестяную шкатулку с шахматными фигурками, искусно вырезанными из слоновой кости. Эти шахматы были некогда подарены Ивану Калите ордынским ханом Узбеком.

Расставляя на доске чёрные фигурки, доставшиеся ему по жребию, Дмитрий продолжал хмурить свои густые брови и нервно покусывать нижнюю губу. Его продолжала донимать досада, вызванная открытым неповиновением ему тысяцкого Василия Вельяминова.

Мастерству игры в тавлеи Дмитрия обучил митрополит Алексей, являвшийся его духовником и попечителем. Владимир научился играть в тавлеи благодаря послушнику Ларгию, приставленному к нему воспитателем. Ларгий преподавал Владимиру греческую и славянскую грамоту, учил его счёту, раскрывал перед ним основы древнегреческой философии и христианской морали. Ларгий был родом из Трапезунда, поэтому его родным языком был греческий. Путешествуя по свету, Ларгий однажды угодил в рабство к татарам. Из неволи его выкупил митрополит Алексей, случайно увидев его на невольничьем рынке в Сарае, столице Золотой Орды. С той поры Ларгий поселился в Москве, быстро освоив русский язык. Поначалу Ларгий состоял в дружине Ивана Красного, но спустя какое-то время он удалился в Богоявленский монастырь, увлёкшись переписыванием книг.

Митрополит Алексей опекал и княжича Владимира. Именно по настоянию владыки Алексея послушник Ларгий стал наставником Владимира, едва тому исполнилось шесть лет.

Обычно Дмитрий редко проигрывал, сражаясь в тавлеи даже с опытными взрослыми игроками. Однако на этот раз Дмитрий никак не мог сосредоточиться, поэтому он сначала потерял двух «пешцев» и «всадника», а затем и вовсе проморгал самую сильную фигуру – «воеводу».

Владимир же уверенно двигал по чёрно-белым клеткам доски свои белые фигуры, создавая всё более явную угрозу для чёрного «князя». Владимир то и дело объявлял шах, вклинившись своими «всадниками» и «лучниками» в расстроенные порядки чёрных фигур. Уйдя в глухую защиту, совершенно ему не свойственную, Дмитрий так и не сумел выправить положение. Его чёрный «князь» метался по доске, уворачиваясь от грозного белого «воеводы» и белых «всадников».

Наконец Владимир сделал решающий ход в этой партии, громко объявив:

– Извини, брат, но сия битва окончена. Мат!

– Вижу, – угрюмо пробурчал Дмитрий и сильным щелчком сбил с доски своего чёрного «князя». – Повезло тебе, братец, что я зазевался в самом начале.

– Может, ещё сразимся, брат? – сказал Владимир, не скрывая своего удовольствия от столь быстрой победы.

– Давай, – без колебаний ответил Дмитрий, – но теперь «белое воинство», чур, моё.

– Конечно, твоё, – согласился Владимир. – Так и по правилам игры должно быть.

Братья принялись заново выстраивать костяные фигурки на шахматной доске.

Едва Дмитрий успел сделать первый ход, как в светлицу ввалился Федька Свибл, сын боярина Андрея Кропотки. Федька был на год моложе Дмитрия и входил в круг его ближайших друзей. Поскольку Федька с малолетства заметно пришепётывал, поэтому к нему и прилепилось прозвище Свибл, то есть «шепелявый».