Борис Константинович считал, что суздальские Рюриковичи знатнее и славнее по своим предкам Рюриковичей московских, а посему им надлежит стоять во главе Руси. Род Ивана Калиты происходит от младшего сына Александра Невского, и его возвышение связано с интригами московских князей, с милостью к ним ордынских ханов, но никак не со старинным родовым правом. Слабоволие его старшего брата, смирившегося с главенствующим положением Москвы, выводило из себя честолюбивого Бориса Константиновича, который мириться с этим не собирался. К неповиновению Москве подталкивала Бориса Константиновича и его жена Агриппина, дочь литовского князя Ольгерда.

На обратном пути из Коломны в свой поволжский удел Борис Константинович проезжал мимо Москвы, недавно заново отстроенной после пожара. Его поразил вид возводимой белокаменной стены, которая уже полукольцом охватила город, раскинувшийся на холмах над Москвой-рекой.

Прибыв в Городец-на-Волге, Борис Константинович после совета с женой и с ближними боярами решил действовать. Первым делом он отправил верного человека в Орду, дабы известить Мамая о строительной деятельности юного московского князя, который всю ордынскую дань тратит на свои нужды. Гонцом Бориса Константиновича к Мамаю стал литовец Вилкул, выдвинутый на это дело Агриппиной Ольгердовной.

Этой же зимой Борис Константинович наведался в Микулин к тамошнему князю Михаилу Александровичу, который доводился ему роднёй, поскольку был женат на его родной сестре Евдокии Константиновне. Михаил Александрович был объят ещё большей злобой против московского княжеского дома, поэтому известие о том, что отрок-князь московский обносит свой стольный град каменной стеной, пробудило и в нём желание противодействовать возвышению Москвы по мере сил. Два князя заключили между собой тайный союз, вознамерившись объединить свои усилия в противостоянии Москве. При этом Борис Константинович собирался опереться на помощь из Орды, метя на нижегородский стол, а Михаил Александрович рассчитывал на поддержку Ольгерда, намереваясь согнать с тверского стола своего дядю Василия Михайловича.

«Надо покончить с мальчишкой Дмитрием, покуда он не возмужал и не наплодил наследников, – молвил Михаил Александрович с грозным блеском в глазах. – Коль нам удастся натравить на Москву татар и литовцев, тогда с подлым Калитиным родом будет покончено навсегда! Иначе повзрослевший московский князь рано или поздно с нами покончит. Он уже в столь юные годы во всём проявляет волчью хватку, совсем как его дед Иван Калита!»

Борис Константинович был полностью согласен со своим свояком, который, как и он, не желал прозябать в безвестности, имея столь родовитых предков-князей.

– Ну вот, братец, ныне тебе исполнилось тринадцать лет, пора и о женитьбе подумать, – сказал Дмитрий, потрепав Владимира по плечу. – Чего ты глаза вытаращил? Я-то женат уже, а моя Дуня вот-вот ребёночком разродится. Получается, скоро я отцом стану.

– Ты-то в пятнадцать лет под венец пошёл, брат, – возразил Владимир. – Чего же мне спешить с этим делом? Я и учение-то книжное ещё не завершил. Ларгий молвит, что не овладел я покуда ни греческой грамотой, ни латинской. По-славянски и то пишу с ошибками!..

– Для женитьбы большой учёности не надо, братец, – сказал Дмитрий. – Ты – князь, поэтому тебе наследник нужен. Чем раньше он у тебя появится, тем лучше. И митрополит Алексей о том же говорит.

– Да Бог с тобой, брат! – Владимир вскочил со стула. – У меня и невесты на примете нету. И вообще…

– Невесту я тебе уже подыскал, братец. – Дмитрий мягко, но властно усадил Владимира обратно на стул. – Зовут её Мария, ей тоже тринадцать лет, она из рода тверских Мономашичей. Отец её умер от морового поветрия два года тому назад, а недавно и мать её скончалась от неизлечимой хвори.

– А-а, ведаю, о ком ты говоришь, брат! – закивал головой Владимир, с недовольным прищуром взглянув на Дмитрия. – Эта тверская княжна уже второй год живёт в Марьине у твоей тётки Марии Александровны. Её ведь поначалу за тебя сватали, брат. Однако эта невеста тверская не приглянулась тебе, и ты не стал на ней жениться, выбрав себе суженую покрасивее! Остей рассказывал мне о сей тверской княжне, мол, зубы у неё кривые, нос безобразный и выглядит она мужиковато… Остей же ездил с тобой в Марьино на смотрины, брат. Не нужна мне такая невеста! – Владимир фыркнул и обиженно откинулся на спинку стула.

Этот разговор происходил в московском тереме Дмитрия, в светлице на втором ярусе, где хранились книги и различные бумажные свитки. Дмитрий любил здесь уединяться, читая что-нибудь интересное или сочиняя послание кому-нибудь. Для письма тут имелось всё необходимое: гусиные перья, чистая бумага, чёрные и красные чернила. Имелись и круглые свинцовые печати с отверстиями для шнурка, эти вислые печатные штампы обычно подвешивались снизу к бумажному свитку.

Зная любовь Дмитрия к книжному чтению, его друзья и родственники часто дарили ему книги на русском и на греческом языках. Дмитрий неплохо читал по-гречески, поднаторев в ромейской грамоте благодаря митрополиту Алексею. Вот и на этот раз Дмитрий привёл Владимира в свою библиотеку, желая показать ему новые книги.

Просмотр книг завершился самым неожиданным образом. Владимиру просто стало не до этого, поскольку его рассердила настойчивость Дмитрия, возжелавшего выдать за него тверскую княжну Марию.

– Скажи, брат, ты за этим и вызвал меня из Серпухова? – негодовал Владимир, захлопнув толстый фолиант в кожаном переплёте с переводом на русский язык сочинений древнегреческого писателя Плутарха. – Твой гонец сказал мне, что ты зовёшь меня в Москву по весьма важному делу. Это и есть твоё важное дело?

– Не кипятись, братец, – примирительно произнёс Дмитрий. – Выбор суженой тоже дело важное. Однако призвал я тебя сюда совсем не за этим. – Дмитрий тяжело вздохнул. – Вчера из Твери прибыли Василий Михайлович с племянником Еремеем Константиновичем с жалобой на Тверского епископа, который неправедно рассудил их с микулинским князем Михаилом Александровичем.

Растолковывая Владимиру суть этой межкняжеской распри, Дмитрий вышел из-за стола и по своей привычке принялся расхаживать по светлице от дверей до глухой стены с полками и обратно. На нём была длинная светло-бежевая рубаха, расшитая серебристыми витыми узорами, стянутая на талии поясом. Довольно длинные волосы Дмитрия были скреплены на лбу узкой повязкой из мягкой кожи.

Владимир внимательно слушал Дмитрия, пересев от стола на скамью у бревенчатой стены, завешанной медвежьей шкурой.

В городке Вертязине, что лежит на Волге-реке близ Твери, недавно умер тамошний князь Симеон, старший брат Еремея Константиновича. Перед смертью Симеон завещал свой удел не родному брату Еремею, как полагалось по дедовскому обычаю, а микулинскому князю, состоявшему с ним в двоюродном родстве. Будучи старшим среди нынешних тверских князей, Василий Михайлович вступился за Еремея, вынеся это дело на суд Тверского епископа. Тверской владыка неожиданно выступил на стороне микулинского князя, передав Вертязин в его владение. Василий Михайлович и Еремей Константинович не смирились с таким решением епископа, вознамерившись искать правды у митрополита и у великого московского князя.

Помимо этого Василий Михайлович выражал опасение по поводу военных приготовлений микулинского князя, который возвёл бревенчатую крепость в Старице, выше Твери по течению Волги. От Старицы до Твери рукой подать. Это говорит о том, что Михаил Александрович собирается силой перебраться на тверской стол. Василий Михайлович просил московского князя помочь ему изгнать ратников микулинского князя из Старицы.

– Ныне войной сильно запахло, братец, – мрачно подвёл итог Дмитрий, присев на скамью рядом с Владимиром. – Враждовать с микулинским князем дело опасное и непредсказуемое, ибо у него за спиной стоит Ольгерд, его родственник. Мне сейчас важнее достроить крепостную стену в Москве, нежели враждовать с Михаилом Александровичем. Однако и допустить, чтобы Михаил Александрович сел князем в Твери, изгнав оттуда своего дядю, тоже никак нельзя. Василий Михайлович давний и верный союзник Москвы, а микулинский князь нам враждебен.