© Поротников В. П., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Был год 1364-й…

В ту пору летописец записал в своём труде: «Увы, увы!.. Опять пришла беда на Русскую землю, новый страшный мор обрушился на города и веси. Началось сие бедствие в Муроме и Нижнем Новгороде. В то же лето моровое поветрие перекинулось к Плещееву озеру и ко всем поволжским городам. Люди умирали во множестве и в Ростове, и в Твери, и в Рязани, и во Владимире… В Москве каждый день погребали до ста пятидесяти душ. От сего мора обезлюдели Переяславль-Залесский, Дмитров, Суздаль, Стародуб… И бысть скорбь по всей земле Русской, ибо деревни опустели, поля травою заросли, многие доселе людные места обратились в пустоши. Тяжко и горестно излагать о сём, бывала ли где-либо столь жуткая напасть?..»

…В Москве траурно гудят колокола. Возле белокаменного Архангельского собора, устремившего в хмурое декабрьское небо золочёные кресты и купола, толпится небогатый московский люд. Вся местная знать собралась под высокими гулкими сводами храма, люди стоят со скорбными лицами, с зажжёнными свечами в руках. Хор монахинь протяжно и заунывно оглашает тяжёлую давящую тишину пением заупокойной стихиры «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть…»

Идёт отпевание великой княгини Александры Васильевны, безвременно скончавшейся от тяжкого недуга.

Заупокойную литургию служит сам митрополит Алексей, семидесятилетний старец с длинной седой бородой. Усопшая княгиня при жизни пользовалась особым расположением митрополита Алексея, который удостоился столь высокого церковного сана благодаря стараниям её мужа – великого князя Ивана Красного. Супруг Александры Васильевны умер пять лет тому назад, и прах его ныне покоится в одном из боковых приделов Архангельского собора рядом с погребениями его отца и двух братьев.

После смерти Ивана Красного великим московским князем стал девятилетний Дмитрий Иванович, коему ныне исполнилось четырнадцать лет.

В толпе простонародья звучат негромкие голоса, люди делятся друг с другом невесёлыми новостями, топчась на месте и поёживаясь на холодном ветру.

– Слыхал, сосед? – молвит плечистый бородач в длинном овчинном тулупе, обращаясь к низкорослому мужичку в шубе из собачьих шкур, с высоким меховым колпаком на голове. – Купец Абросим помер вчерась повечеру.

– Да ну?! – изумлённо воскликнул мужичок в колпаке. – Он же был здоровенный детина!

– Истинно тебе говорю, – продолжил бородач, издав печальный вздох. – У него железа вспухла на шее, потом его в сильный жар бросило. Так он промаялся с утра до ночи, а на другой день его кровавый кашель стал мучить. Лекарь вечером пришёл к нему, а бедняга Абросим уже отдал Богу душу.

– Жена моя так же помирала, – вступил в разговор оружейник Онфим, известный своим мастерством всему московскому посаду. – Сначала у неё какая-то шишка появилась на бедре, затем ломота-огневица её скрутила. Два дня она, сердешная, в жару металась. Потом кровь у неё хлынула изо рта… – Онфим скорбно покачал головой в лохматой шапке. – Лекарь как увидел кровотечение, даже подходить к моей Авдотьице отказался. Иди, говорит, за священником, мол, я тут уже бессилен. Так жёнушка моя и скончалась спустя час после ухода лекаря.

– Боярские жёны говорят, что великая княгиня иначе помирала, – делилась слухами вездесущая торговка Арефия. Её голова была повязана тёмным траурным платком, поверх которого возвышалась тёмно-красная парчовая шапка с меховой опушкой. – Когда челядинки обмывали тело усопшей великой княгини, то они не увидели на нём ни красных пятен, ни распухших желёз. Хворала великая княгиня дней семь или восемь, причём не было у неё ни жара, ни кровавого кашля. Наоборот, сильный озноб её одолевал. Дело вроде бы на поправку пошло, но заснула однажды великая княгиня и не проснулась. – Арефия всхлипнула и осенила свой лоб крестным знамением.

Едва Арефия умолкла, как несколько человек заговорили разом, обсуждая признаки моровой язвы, вот уже полгода косившей народ в Москве и её окрестностях. Действительно, эта неведомая хворь, поражая людей, проявлялась по-разному. Кто-то из больных метался в сильном жару, а на кого-то наваливался озноб. У одних на теле выступали шишки и язвы, у других тело оставалось чистым. К кому-то смерть приходила вместе с кровавым кашлем, а иные умирали от судорог либо в сыром поту, либо в крупной дрожи.

Делясь впечатлениями от всего увиденного и услышанного, ремесленники и торговцы не забыли упомянуть и о том, что все лекари-иноземцы разбежались из Москвы, а местные врачеватели совершенно бессильны перед этим ужасным моровым поветрием.

– Князь Дмитрий запретил хоронить умерших от мора в стенах Москвы, всех покойников вывозят за город, – вставил каменщик Гурьян, опасливо понизив голос. – Однако ж прах своего младшего брата князь Дмитрий захоронил в усыпальнице Архангельского собора. Там же, как видно, будет погребена и мать князя Дмитрия.

– А нам-то что от этого? – пожал широкими плечами оружейник Онфим. – Нас, сермяжников, всё едино в сей собор не пускают. Туда вход открыт токмо князьям да боярам.

– Так ведь князья-бояре и по Москве шастают, вот в чём дело, – тем же опасливым голосом заметил сивоусый Гурьян. – Я считаю, привилегии могут быть лишь у живых, а мертвецам они ни к чему. Иначе эту страшную заразу нам будет не искоренить вовек!

Никто не возразил Гурьяну, никто не одобрил сказанное им. Толпа вдруг заволновалась и раздалась в стороны, образовав широкий проход.

По этому живому коридору к главным вратам Архангельского собора быстрым шагом прошествовали пятеро гридней в одинаковых тёмно-синих полушубках, в жёлтых сапогах и в голубых шапках, отороченных рыжим лисьим мехом. За гриднями проследовал юный отрок лет одиннадцати в бордовом атласном опашне, подбитом мехом, в красных сапожках с загнутыми носками, в красной княжеской шапке с собольей опушкой. За юным княжичем поспешала молодая статная женщина в длинном лиловом платье до пят, поверх которого была наброшена тёплая, расшитая узорами ферезея с длинными откидными рукавами. Голова женщины была укутана тёмным покрывалом и покрыта круглой бархатной шапочкой с опушкой из меха горностая.

– Кто это такие? – прошептал Гурьян, слегка толкнув локтем оружейника Онфима. – Не иначе, какая-то боярыня с сыном?

– Это княжич Владимир, двоюродный брат князя Дмитрия, – тихо ответил оружейник, наклонившись к самому уху Гурьяна. – За ним следом идёт его мать, вдовствующая княгиня Мария Ивановна. По завещанию Ивана Красного княжичу Владимиру достался в удел град Серпухов, что на Наре-реке. От Москвы до Серпухова вёрст восемьдесят, не меньше. Дороги нынче шибко снегом замело, потому, видать, княжич Владимир с матушкой и припозднились.

Гроб с телом почившей великой княгини был установлен на двух скамьях в среднем нефе храма напротив Царских врат. Покойница лежала с бледным открытым лицом, голова её была обращена к востоку, а ноги – в сторону алтаря. На аналое, слева от гроба с усопшей княгиней, стояла икона Богородицы в позолоченном окладе. Рядом на круглом бронзовом столике-кануне стояло большое серебряное блюдо с кутьёй, взваром из риса и пшеницы с изюмом. В эту густую поминальную кашу была воткнута горящая восковая свеча.

Хор монахинь уже пропел до конца заупокойные стихиры, когда княжич Владимир и его мать вошли в храм и, стараясь не топать сапогами, направились к одинокой фигуре молодого князя Дмитрия в длинном чёрном плаще, застывшего с поникшей головой в двух шагах от гроба.

Бояре, их жёны и дети, игумены и игуменьи, монахи и монахини, дружинники княжеские и боярские, вельможи из княжеской свиты и вся княжеская чадь столпились в боковых нефах, на хорах и в центральном нефе, между четырьмя массивными каменными столпами, на которых покоился огромный главный купол храма, расписанный изнутри звёздами и крылатыми ангелами. Бледный свет холодного декабрьского солнца проливался в узкие окна каменного центрального барабана, образуя над головами множества людей некое подобие таинственного сияния, пронизанного сладковатым ароматом ладана.