Между тем разговор на поляне оборвался, и капрал Уиткум хихикнул. Пришелец прыснул приглушенным смешком. Несколько тревожных секунд капеллан с дрожью ощущал необъяснимую, ничем не обоснованную уверенность, что однажды он уже это пережил – в нынешней или прошлой жизни. Он попытался удержать, не упустить мимолетное ощущение, чтобы предугадать или даже предопределить дальнейшие события, но оно, как он и предчувствовал, бесследно истаяло. Déjà vu[23]. Почти неуловимое, чреватое повторами смешение иллюзорного с реальным издавна преследовало капеллана, и он уже кое-что об этом знал. Знал, к примеру, что так проявляется парамнезия, и его очень занимали оптические следствия этого явления: jamais vu – никогда не виденное, и presque vu – почти увиденное. Иногда он вдруг пугливо замечал, что усвоенные им с детства представления, окружающие предметы или даже люди, которых он прекрасно знал, неузнаваемо изменяются, приобретая на мгновение чуждый, совершенно незнакомый для него облик – jamais vu. А порой ему почти открывалась в мгновенных прозрениях почти абсолютная истина, которую он почти видел – presque vu. Однако эпизод при захоронении Снегги, когда капеллан увидел на дереве голого человека, полностью сбивал его с толку. Déjà vu тут не подходило, поскольку у капеллана не было ощущения, что он уже видел голого человека на дереве при захоронении Снегги. Не подходило и jamais vu, поскольку нельзя было сказать, что капеллану привиделось нечто знакомое в незнакомом обличье. А поскольку он явственно видел голого человека, то presque vu не подходило тоже.

Где-то поблизости заурчал и с рокотом укатил джип. Так что же – галлюцинацией был голый человек на похоронах Снегги? Или он сподобился истинного откровения? От такой мысли его бросило в дрожь. Ему отчаянно хотелось открыться Йоссариану, но, начиная думать об этом происшествии, он всякий раз решал больше никогда о нем не думать, хотя сейчас, когда он все же подумал о нем, он не мог с уверенностью сказать, что когда-нибудь действительно о нем думал.

В палатку, как-то по-новому мстительно сияя, вошел капрал Уиткум и картинно оперся локтем на центральный столб.

– Знаете, кто этот парень в красном халате и с перебитым носом? – самодовольно спросил он. – Агент ОБП, вот он кто. Его прислали сюда с официальным заданием. Он приехал из госпиталя, чтобы провести расследование.

– Надеюсь, вам ничто не угрожает? – услужливо забеспокоился капеллан. – Или, может, нужна моя помощь?

– Мне-то не угрожает, – с ухмылкой сказал капрал Уиткум. – А вот вам угрожает. Они собираются взгреть вас за подпись «Вашингтон Ирвинг» на всех тех письмах, где вы подписывались как Вашингтон Ирвинг. Что вы на это скажете?

– Я никогда не подписывался как Вашингтон Ирвинг, – сказал капеллан.

– Со мной вы можете не темнить, – разрешил ему капрал Уиткум. – Вам не меня надо убеждать.

– Мне незачем темнить.

– Мое-то дело сторона. А они собираются уконтрапупить вас еще и за перехват корреспонденции майора Майора. Она же почти вся секретная.

– Да я-то тут при чем? – с горестным озлоблением удивился капеллан. – Ну как, скажите на милость, попадет ко мне его корреспонденция?

– Со мной вы можете не темнить, – повторил капрал Уиткум. – Вам не меня надо убеждать.

– Мне незачем темнить! – запротестовал капеллан.

– Ну а кричать-то на меня зачем? – оскорбленно окрысился капрал Уиткум. Он подошел к капеллану и с укоризной погрозил ему пальцем. – Я вас, можно сказать, спас, никто за всю вашу жизнь не оказал вам такой великой услуги, а вы не желаете это понять. Каждый раз, когда он пытался письменно доложить о вас своему начальству, какой-то цензор в госпитале вымарывал из его доклада все подробности. Он чуть не свихнулся, строча свои доклады. А я даже читать его письмо не стал – просто поставил на нем подпись цензора, и дело с концом. Вы только выиграете от этого во мнении его начальства из ОБГТ. Они сразу поймут, что нам незачем скрывать про вас правду.

– Но вы же вроде не имеете права досматривать письма, – в замешательстве пробормотал капеллан.

– Правильно, – подтвердил капрал Уиткум. – Досматривать письма имеют право только офицеры. Поэтому я расписался от вашего лица.

– Да ведь и у меня, по-моему, нет такого права.

– Все предусмотрено, – успокоил капеллана капрал Уиткум. – Я расписался от вашего лица, но не вашей фамилией.

– А разве это не подлог?

– И тут все предусмотрено, не волнуйтесь. Единственный, кто может обжаловать подделку подписи, – это тот, чью подпись подделали, так что я ради вашей безопасности выбрал имя умершего – подписался как Вашингтон Ирвинг. – Капрал Уиткум внимательно посмотрел на капеллана, будто в ожидании буйного протеста, а потом доверительно, со скрытой насмешкой сказал: – Мне пришлось быстро соображать, вы согласны?

– Ох, не знаю, – дрожащим полушепотом жалобно отозвался капеллан, искоса глядя в мучительном недоумении на своего ординарца. – Мне что-то непонятен ход ваших мыслей. Ну как я могу выиграть в чьем-нибудь мнении, если вы подписались за меня именем Вашингтона Ирвинга?

– Так они же уверены, что вы и есть Вашингтон Ирвинг. Неужели вам не ясно? А теперь они окончательно убедятся, что это вы.

– Да ведь именно в этом их и надо вроде бы разубедить, – неуверенно пролепетал капеллан. – А вы дали им в руки доказательство моей мнимой вины. Разве нет?

– Если б я знал, что вы такой злостный формалист, то даже не подумал бы вам помогать, – с негодованием заявил капрал Уиткум и вышел из палатки. Через несколько секунд он вошел снова. – Я вас, можно сказать, спас, никто за всю вашу жизнь не оказал вам такой великой услуги, а вы не желаете это усвоить. Вы не желаете усвоить, как надо выражать признательность. Вот в чем ваша беда.

– Простите, капрал, – сокрушенно извинился капеллан. – Простите, ради Христа. Мне, признаться, и самому непонятно, что я плету, – так меня ошеломил ваш рассказ. Я вам очень благодарен.

– А как насчет писем родственникам убитых? – немедленно осведомился капрал Уиткум. – Я бы прямо сразу сделал первые наброски.

У капеллана отвисла челюсть.

– Ох, нет, – простонал он. – Только не сейчас.

Капрал Уиткум рассвирепел.

– Я ваш лучший друг, а вы не желаете это осознать, – возмущенно прорычал он и вышел из палатки. – Я хочу вам помочь, – входя в палатку, объявил он, – а вы не желаете это замечать. Вам же угрожает страшная опасность. Агент ОБП помчался в госпиталь, чтоб написать про вас новый доклад в связи с помидором.

– О чем вы говорите? – испуганно сморгнув, спросил капеллан.

– О том помидоре, который вы прятали в кулаке, когда появились на поляне. Да вот же он! Вы и сейчас его прячете.

Капеллан разжал пальцы и удивленно воззрился на обретенный в кабинете полковника Кошкарта помидор. Он торопливо положил его на стол.

– Мне дал этот помидор полковник Кошкарт, – объяснил он, с ужасом понимая, как смехотворно звучит его объяснение. – Он долго настаивал, чтоб я его взял.

– Со мной вы можете не темнить, – сказал капрал Уиткум. – Мне-то безразлично, украли вы его или нет.

– Украл? – изумленно воскликнул капеллан. – Да зачем стал бы я красть помидор?

– Вот и нас это сначала поставило в тупик, – признался капрал Уиткум. – А потом агент ОБП решил, что вы, возможно, спрятали в помидоре какие-то важные секретные документы.

Капеллан так и осел под тяжестью этого невыносимого обвинения.

– Не прятал я в помидор секретных документов! – с простотой отчаяния выкликнул он. – Да если уж на то пошло, я и брать-то его не хотел. Вот он, перед вами, возьмите его, если хотите. Возьмите и проверьте.

– Не хочу я его брать.

– Возьмите, пожалуйста, – еле слышно попросил капеллан. – Мне хочется от него избавиться.

– Не хочу я его брать! – рявкнул капрал Уиткум и с гневным лицом вышел из палатки, едва сдерживая ухмылку ликующего торжества, потому что он завел себе с помощью подлога могучего союзника – агента ОБП – и опять сумел притвориться перед капелланом глубоко удрученным.