– Как это – другой официальный рапорт? – испуганно и удивленно пробормотал Йоссариан.

– Ох, Йоссариан, да они могут составить сколько угодно официальных рапортов и выбрать тот, который им сейчас нужен. Неужели вы этого не понимаете?

– Н-н-нда… – в мрачном унынии протянул побледневший Йоссариан. – Действительно.

– Соглашайтесь-ка вы на их сделку, и пусть они отправляют вас домой, – склоняясь к Йоссариану с видом доброжелательного лиса, посоветовал ему майор Дэнби. – Так будет лучше для всех.

– Так будет лучше только для меня, Кошкарта и Корна.

– Для всех, – упрямо повторил майор Дэнби.

– В том числе и для тех летчиков, которым придется летать на боевые задания?

Майор Дэнби в замешательстве отвернулся и несколько секунд неловко молчал.

– Йоссариан, – после паузы сказал он, – вы никому не поможете, если дадите возможность полковнику Кошкарту притянуть вас к суду, который неминуемо подтвердит все его обвинения. Вы на долгие годы попадете в тюрьму и безнадежно испортите себе жизнь.

– А какие он выдвигает против меня обвинения? – с нарастающим беспокойством спросил Йоссариан.

– Постоянное нарушение дисциплины, преступная халатность при бомбардировке Феррары, невыполнение приказов командира на линии огня и дезертирство.

– Так они ведь и раньше могли меня в этом обвинить, разве нет? А вместо обвинения дали за Феррару медаль. Как же им удастся теперь доказать мою преступную халатность?

– Аафрей покажет под присягой, что вы с Маквотом написали лживый рапорт.

– Этот может, что и говорить.

– Кроме того, они обвинят вас в попытке изнасиловать невинную девушку, махинациях на черном рынке, саботаже и выдаче за деньги военных тайн врагу.

– Обвинят-то ладно, а как докажут? Я ведь ничего подобного не делал.

– Они найдут свидетелей, которые будут утверждать, что вы все это делали. И найти таких свидетелей вовсе не трудно, убедив их предварительно, что вас надо изолировать для блага страны. Причем в каком-то смысле они были бы правы.

– В каком же это смысле? – подперев голову рукой, враждебно спросил Йоссариан.

– Видите ли, Йоссариан, – снова выпрямившись на своем стуле и промокая платком лоб, начал Дэнби. Ему было неловко, и он слегка запинался. – Развенчание полковника Кошкарта и подполковника Корна нанесет нашей боевой мощи немалый урон. Ведь если смело смотреть правде в глаза, Йоссариан, то придется признать, что наш полк, независимо от личных качеств командира, эффективно выполняет свой воинский долг. А если трибунал признает вас невиновным, репутация полковника Кошкарта будет подмочена, и другие летчики тоже, вполне возможно, откажутся летать, что пагубно отразится на боеспособности нашего полка. Вот в каком смысле было бы правильно осудить вас, хотя вы и невиновны.

– Да, ловко вы разложили все по полочкам, – едко пробормотал Йоссариан.

– Напрасно вы на меня сердитесь! – протестующе воскликнул майор Дэнби, однако покраснел, смущенно нахмурился, а потом и вовсе отвел взгляд. – Мне-то что? Я просто пытаюсь объективно взглянуть на вещи и найти выход из гибельного для всех тупика.

– А я, между прочим, никого в тупик не заводил.

– Зато могли бы вывести. Да вы и сами сможете выбраться из него только вместе со всеми. Летать-то вы не хотите.

– Я могу сбежать.

– Сбежать?

– Дезертировать. Скрыться. Плюнуть на все и удрать.

– Куда? – с возмущенной озабоченностью спросил майор Дэнби. – Куда вы можете удрать?

– Ну хоть в Рим, это, сами понимаете, нетрудно. А там спрячусь.

– И будете непрерывно трястись от страха, что вас найдут. Нет-нет, Йоссариан, нет и нет! Это было бы слишком опасно и постыдно. Если спрятать голову в песок, тучи над ней не развеются. Я же хочу вам помочь, Йоссариан, помочь, а не навредить, понимаете?

– Вот-вот, именно так сказал и обэпэшник, предлагая своему напарнику разодрать мне рану, – ядовито сказал Йоссариан.

– Я не обэпэшник! – оскорбленно вскинулся майор Дэнби и опять покраснел. – Я университетский профессор с обостренным восприятием хорошего и дурного, мне незачем вам лгать. Я вообще никому но лгу.

– А что вы скажете, если кто-нибудь спросит вас об этом разговоре?

– Я ему солгу.

Йоссариан ехидно расхохотался, а майор Дэнби, все еще красный от негодования, облегченно откинулся на спинку стула, как бы предполагая, что, добившись перелома в настроении Йоссариана, сумеет отыскать и выход из опасного тупика. Йоссариан смотрел на него с презрительной жалостью. Он сел, прислонился к спинке койки и, закурив сигарету, сочувственно разглядывал со снисходительной полуулыбкой затаившийся в глазах майора Дэнби ужас, который охватил того – и, по-видимому, навеки, – когда генерал Дридл приказал вывести его перед бомбардировкой Авиньона из инструктажной и расстрелять. Морщины страха, словно темные шрамы, навсегда взрезали ему лицо, и Йоссариану было немного жалко этого немолодого, деликатного, совестливого идеалиста – так же, как многих других людей с безобидными прегрешениями и несерьезными бедами.

– Послушайте, Дэнби, – благожелательно сказал он, – как вы можете работать с кошкартами и корнами? Неужели вас от них не мутит?

– Я работаю для блага родины, – искренне удивившись вопросу, будто ответ на него был самоочевиден, сказал майор Дэнби. – Полковник Кошкарт и подполковник Корн мои командиры, и, только выполняя их приказы, я могу приблизить победу над врагом. Ну а кроме того, – негромко добавил он и смущенно опустил взгляд, – я и вообще-то покладистый человек.

– Да ведь мы уже фактически победили, – по-прежнему без всякой враждебности сказал Йоссариан, – и теперь, выполняя их приказы, вы же работаете только на них.

– Я стараюсь об этом не думать, – откровенно признался майор Дэнби. – Мне важна главная цель, а их преуспеяние меня не волнует. Я стараюсь убедить себя, что они просто не имеют значения.

– А у меня так не получается, – раздумчиво и дружелюбно сказал Йоссариан. – Я, может, и хотел бы жить, как вы, но стоит мне увидеть, что к идеалу присосались типы вроде Долбинга с Шайскопфом или Кошкарта с Корном, и он для меня сразу тускнеет.

– Не стоит обращать на них внимания, – с настойчивой симпатией посоветовал ему майор Дэнби. – И уж во всяком случае, нельзя пересматривать из-за них свою систему ценностей. Идеалы всегда прекрасны, а люди – далеко не всегда. Надо уметь возвыситься над мелочами, чтобы видеть главное.

– Куда бы я ни посмотрел, мне везде видна лишь погоня за наживой, – скептически покачав головой, сказал Йоссариан. – Где они, ваши горние высоты, ангелы и святые? А людям все равно: им любой благородный порыв, любая трагедия – только средства для наживы.

– Старайтесь об этом не думать, – упорно увещевал его майор Дэнби. – И уж во всяком случае, пусть это вас не угнетает.

– Да это-то меня и не угнетает. Меня угнетает, что я в их глазах глупый простофиля. Себя они считают мудрыми ловкачами, а всех остальных – убогими дураками. И знаете, Дэнби, сейчас мне вдруг первый раз стало ясно, что они, возможно, правы.

– Старайтесь не думать и об этом, – упрямо стоял на своем майор Дэнби. – Старайтесь думать только о процветании родины и человеческом достоинстве.

– Оно конечно.

– Я серьезно, Йоссариан. Это вам не Первая мировая война. Вы должны помнить, что мы воюем с агрессорами, которые всех нас уничтожат, если сумеют победить.

– Я помню! – отрубил Йоссариан, чувствуя, что в нем опять подымается волна сварливой враждебности. – А вы-то помните, что мне дали медаль, которую я честно заслужил, хотя Кошкарт с Корном наградили меня из своих шкурных соображений? Я семьдесят раз летал на бомбардировку, будь она проклята! И нечего мне толковать про спасение родины! Я долго дрался, чтоб ее спасти. А теперь намерен драться за спасение собственной жизни. Теперь не родине – теперь моей жизни угрожает смертельная опасность.

– Но война ведь еще не кончилась. Немцы подступили к Антверпену.

– Немцев разобьют через пару месяцев. А потом, еще через пару месяцев, разобьют и японцев. Так что если я пожертвую сейчас жизнью, то не ради родины, а ради Кошкарта с Корном. Хватит, пусть посидят у моего бомбового прицела другие. Отныне я буду думать только о себе!