И будоражило непонятным образом.

Я представила, как его пальцы, держащие верёвку, то нежно, то настойчиво скользят по моему телу, завязывая эти причудливые узлы. Как линии верёвок ложатся на кожу, подчёркивая изгибы, создавая узор, который одновременно и пленяет, и освобождает. В воображении, его руки, его дыхание, его взгляд, следящий за тем, как я реагирую. От этих мыслей становилось то жарко, то холодно, а внизу живота агония.

Отправила ему особенно понравившееся изображение. Подписала:

«Это так красиво… Хочешь меня так связать?»

Сообщение было прочитано моментально. Но он не отвечает — минуту, две, пять. Я уже перестаю ждать, когда на экране загружается видеофайл.

Смотрю и у меня взлетают брови. Всё моё женское естество вдруг сжимается в одной точке. Хочется зажмуриться, но я не могу оторваться.

На экране он.

Его рука.

Его возбуждённый член.

Он ласкает себя, движения размеренные, уверенные. Спустя несколько секунд раздается глухой стон, и потоки спермы ложатся на его живот.

И сообщение после:

«Достаточно красноречивый ответ?»

Я чувствую, как краснеют щёки, как учащается дыхание. Это слишком откровенно, слишком смело, но в то же время это именно то, чего я хотела. Чтобы он показал, что чувствует. Чтобы дал понять: я не одна сгораю от нетерпения.

И вот сейчас я сижу напротив него и передо мной эта картинка. Его рука, семя, вопрос: «Достаточно ли мне?»

О‑о‑о‑о, ещё как достаточно.

Когда он задерживает взгляд на мне, мне кажется, каждый волосок на моём теле наэлектризовывается и встаёт дыбом. Между нами — невидимый ток, напряжение, которое можно резать ножом. Я чувствую, как пульсирует кровь в висках, как сжимаются пальцы держащие ручку. Хочется встать, подойти, коснуться, но нельзя. Здесь и сейчас мы — преподаватель и студентка. Только после…

— Кто‑то готов сдать работу по голландцам? — спрашивает он. Голос ровный, но в нём — едва уловимая хрипотца, которая заставляет меня вздрогнуть.

— Да, — говорю я. И ещё несколько студентов поднимают руки.

Мы по очереди подсаживаемся к нему. Презентуем свою работу, разбираем плюсы и минусы. Я обычно бегу первая, но сейчас не тороплюсь. Разглядываю его. Как он смотрит на других, как произносит слова, как ведёт рукой по бумаге, подчёркивая детали. Каждое его движение, как удар тока. Я ловлю себя на том, что слежу за его губами, за тем, как он облизывает их, когда задумывается.

Он само совершенство.

И моя тайна.

Когда всё же подходит моя очередь, присаживаюсь рядом и протягиваю свой набросок. Сердце стучит так сильно что кажется сейчас выпрыгнет, но я держу спину прямо, а взгляд твёрдо. Внутри ураган и я хочу, чтобы он увидел не просто работу, а меня, мою страсть, моё желание угодить.

Он внимательно изучает рисунок. Я знаю: он любит эту тему. Я видела, как горели его глаза всякий раз, когда мы говорили про Вермеера. Ян Вермеер был великим живописцем, сценаристом, осветителем и драматургом. Я заразилась этой одержимостью от него.

Я могу его удивить.

Ядолжна его удивить.

Он переводит на меня взгляд.

Да!

Вот она та реакция, к которой я стремилась. Я вижу, как его взгляд падает на мои губы. Как он сглатывает, облизывает свои губы, прочищает горло и хрипло говорит:

— Василиса, это великолепно.

Я чувствую, как внутри всё вспыхивает. Он сдерживает себя, чтобы не впиться мне в губы при всех, я это вижу, ощущаю кожей. Его глаза, тёмные и жадные, говорят больше, чем слова. Я знала, что ему понравится.

Он задаёт мне ряд вопросов: чем я вдохновлялась, какие приёмы использовала, к какому результату стремилась. Я послушно отвечаю, но мне кажется, он не слушает. Взгляд его витает где‑то. В какой‑то момент мне дико хочется, чтобы он сейчас думал про шибари.

Ох…

У меня краснеют щёки.

А это только начало дня.

После этой лекции ещё три предмета. Это будет нескончаемо длинный день, наполненный ожиданием, напряжением и сладким предчувствием вечера.

После обеда мне приходит от него сообщение. Я вижу извещение, но боюсь открыть. Вдруг он опять напишет что‑то, что выбьет меня из колеи до конца дня?

Решаюсь. Читаю:

«Сколько у тебя сегодня пар?»

И всё. Я с облегчением выдыхаю. Просто вопрос. Ничего провокационного. Но даже эта нейтральность заставляет меня улыбнуться.

«Ещё две.»

«У меня ещё три. Доедешь домой сама? Я приеду, как освобожусь.»

«Конечно, не беспокойся.»

«Хорошо. До вечера, Василиса.»

Одно слово. Одно слово — моё имя. И я опять поплыла. Я точно где‑то сломана. Потому что от простого «Василиса» у меня подкашиваются колени, а в голове туман, сладкий и густой.

Глава 11. Владимир.

Он останавливает время не драматичными жестами, а тихими мгновениями: вот рука замерла над бумагой, вот взгляд задержался на окне, вот луч лег на пол. Так рождается поэзия, которую нельзя пересказать — только почувствовать.

Когда звенит звонок, я буквально на иголках. Этот день тянулся бесконечно, каждая минута будто растягивалась в час, издеваясь над моим терпением, выматывая душу тонкими иглами ожидания. Время стало вязким, как расплавленный мёд, и каждое движение давалось с мучительным усилием.

Но вот она дома. Она написала, что доехала. Она ждёт меня.

А готов ли я? В голове крутится одна и та же мысль: если я сейчас поеду к ней, всё случится. И дороги назад уже не будет.

«А да пошло всё в бездну! Я хочу её. Я никогда и никого так не хотел, до ломоты в костях, до сухости во рту, до бешеного стука сердца, от которого темнеет в глазах».

Возможно, это из‑за запретов, ограничений, опасности. А возможно, я просто всю жизнь искал её — ту единственную, от прикосновения которой внутри взрываются сверхновые, а разум тонет в горячей волне первобытного желания.

Не хочу думать.

Не могу.

Мысли рассыпаются, как сухие листья под порывом ветра.

Я практически сбегаю из академии, ноги сами несут к машине, точно за спиной выросли невидимые крылья, готовые сорвать меня в полёт. Прыгаю за руль, бросаю взгляд в зеркало заднего вида.

Так, стоп.

Надо заехать домой, принять душ, переодеться. Выгляжу как… зомби с горящим от желания взглядом. Глаза горят, как угли, а в висках пульсирует один-единственный ритм:она, она, она.

Быстро залетаю в душ. Струи воды бьют по плечам, но даже это прикосновение отзывается покалыванием во всём теле, как тысячи крошечных молний пронзают кожу. И этомои прикосновения к самому себе. Что будет, когда она коснётся меня? От этой мысли низ живота сводит судорожным спазмом, а дыхание становится рваным и поверхностным.

Переодеваюсь в свежую одежду — джинсы, рубашка.

Провожу рукой по волосам, оглядываю бороду.

Пойдёт.

Пора подровнять, но не сейчас… сейчас каждая секунда на счету, каждая лишняя минута кажется вечностью.

Мчусь обратно за руль.

Руки дрожат от перенапряжения, от бешеной энергии, рвущейся наружу.

Пытаюсь выдохнуть, но дыхание рваное, напряжённое, словно кто-то невидимый сжимает мои рёбра стальной хваткой.

Пишу ей, а мои пальцы едва слушаются, буквы прыгают перед глазами:

«Я еду. Буду через 20 минут. Открой дверь. Я хочу, чтобы ты взяла подушку, положила на пол, опустилась на неё коленями, руки перед собой.

Хочу увидеть тебя сразу, как зайду. Ты всё поняла?»

С места в карьер. Не слишком? А если напугал её? Может, стоило сначала поговорить, подготовить, смягчить удар? Но нет. Я уже не могу ждать. Желание рвёт изнутри, как дикий зверь, бьющийся о стенки клетки.

Не успеваю додумать, как приходит короткий, как удар сердца, ответ:

«Да, профессор.»