Десять минут тянутся невыносимо долго, тягуче, как расплавленный мёд. Каждая секунда рядом с ним превращается в пытку. Я пытаюсь вслушиваться в его слова, но слышу только гул в ушах и лихорадочное биение собственного сердца.
Наконец резкий, как удар гонга звенит звонок. Он переводит взгляд на меня, вкладывает в руку карандаш:
— Вы молодец, Василиса. Продолжайте в том же духе. А книгу всё же купите.
— Хорошо… Спасибо, — едва слышно, почти шёпотом лепечу я.
Он встаёт и медленно, размеренно выходит из мастерской, не забыв вежливо попрощаться со всей группой.
А я всё ещё сижу, тупо глядя ему вслед. Губа продолжает покалывать, храня память о его прикосновении, точно это касание выжгло на ней невидимый знак.
В голове один и тот же вопрос, настойчивый, как набат: «Что это было?..»
Глава 2. Василиса.
В его живописи фигуры никогда не существуют просто как статичные образы — они словно возникают из сумрачной глубины, проступая сквозь слои света и тени. Каждый персонаж несёт в себе двойственность: внешнюю хрупкость и внутреннюю мощь, будто балансирует на грани между явью и сновидением. Это не люди в обыденном смысле, а воплощения душевных состояний, сгустки эмоций, обретшие форму.
Я стою в книжном, погружённая в мягкий полумрак между высокими стеллажами. Листаю биографию Обри Бердслея, ощущая под пальцами холодную шелковистость глянцевых страниц. Красивые графические изображения, чёткие линии, изысканные контрасты. Да, это именно то, что нужно для моей работы. Переворачиваю страницу за страницей и постепенно замечаю: художник‑то весьма своеобразный. Гипертрофированные фаллические мотивы мелькают с завидной периодичностью, то в изгибе драпировки, то в очертаниях архитектурного элемента.
Лёгкая улыбка трогает губы: «М‑м‑м… Да‑а‑а… Забавно».
На следующий день беру книгу с собой, бережно прижимая к груди. В душе теплиться трепетное предвкушение, словно несу не просто издание, а тайное послание. В мастерской царит привычный шум: приглушённые переговоры, скрип мольбертов, шуршание карандашей по бумаге, как тихий дождь из линий и штрихов. Я глубоко вдыхаю этот родной запах свежей древесины, красок, бумаги и, лучезарно улыбнувшись, направляюсь к нему.
Протягиваю книгу:
— Вот, нашла.
Он поднимает взгляд, и в его глазах вспыхивает искренний интерес.
— О! Василиса, вам удалось её найти! Отлично. Смотрите…
Быстрым, уверенным движением пролистывает до сто пятой страницы и указывает на серию иллюстраций. Его пальцы легко скользят по бумаге, задерживаясь на деталях.
— Вот эти работы посмотрите. Интересная графика, необычный сюжет.
Я наклоняюсь ближе, впитывая его интонации, следя за движением руки. Изображения действительно любопытные — остроумные, дерзкие, полные скрытого смысла. Но сейчас я вижу не столько рисунки, сколько то, как свет падает на его запястье, как чуть приподняты брови в искреннем увлечении.
В этот момент книга становится лишь предлогом, поводом для этого короткого, но такого насыщенного диалога взглядов, жестов, едва уловимых сигналов.
— Нам бы использовать вот этот приём, вот этот… и‑и‑и… вот этот. Сможете повторить, Василиса?
Ох… Опять он это произносит… моё имя.
Но интонация какая‑то новая.
Или мне только кажется?
Владимир высокий мужчина, я едва дотягиваю ему до плеча. Он всегда смотрит на меня свысока. И этот раз не исключение. В его взгляде сквозит привычная сосредоточенность, но сегодня в нём проскальзывает что‑то ещё, неуловимое, не могу зацепиться, разглядеть. Я смотрю ему в глаза, прочищаю горло, и помимо моей воли слова слетают с моих губ:
— Забавное у него творчество. Графика потрясающая, но сюжеты… Одни голые люди. И ладно бы просто голые… почему их… органы такие огромные?
Широко распахиваю глаза и испуганно прикусываю губу.
Зачем я это сказала?
Почему именно сейчас, когда он так внимательно смотрит?
— Ну, у всех у нас есть тайные непристойные желания, — спокойно отвечает он. — Он выражал себя так.
Произнеся эти слова, он улыбается. Его взгляд на миг скользит по моим губам, едва уловимо, почти незаметно, а затем возвращается к глазам.
Чёрт. Чёрт, чёрт и еще раз чёрт…
Он закрывает книгу с глухим хлопком и протягивает мне:
— Попробуйте набросать несколько эскизов.
Я снова киваю, чувствуя, как горят щёки.
Он улыбается и отходит к Томе — хорошей девчонке, но ей рисунок даётся сложнее. Я точно знаю, сегодня он зависнет у неё и даст мне работать самостоятельно. За что я ему безмерно благодарна. Работу надо заканчивать, а он… не то чтобы не помогает — просто отвлекает.
Но буквально за несколько минут до конца занятия, он возникает за моей спиной. Стоит молча, наблюдает. Я всем существом стараюсь его игнорировать, сосредотачиваюсь на штрихах, на игре света и тени.
Он наклонился через моё плечо, почти коснувшись щеки, и указал на складку драпировки:
— Вот тут тень гуще.
Фраза прозвучала практически в самое ухо — тихо, ровно, без намёка на иронию.
Я вздрогнула, точно меня ударило током. По спине пробежала волна жара, пальцы на мгновение онемели, забыв, как держать карандаш, я чуть его не выронила. Не знаю как, но я поняла что в этот момент, он улыбался.
Я пять лет искала его внимания, и он мне его дарил. Я отчётливо видела, что он выделял меня из общей массы студентов. Не просто объяснял предмет и подсказывал — он со мнойобщался. Всегда строго в рамках темы: никаких личных разговоров, никаких отступлений от профессионального контекста. Но общение было — настоящее, насыщенное. Он делился наблюдениями и знаниями, а я задавала вопросы и жадно впитывала ответы. Мы обсуждали прочитанные книги и просмотренные фильмы, но всегда через призму искусства: с точки зрения композиции, света, цвета. Я знала, что ему нравится, а что вызывает скепсис. Знала, какие приёмы он ценит, а какие считает устаревшими.
И это было… прекрасно.
И вот сейчас я начала его избегать.
Не потому, что мне перестало нравиться это общение.
Нет.
Совсем наоборот.
Мне стало до ужаса хотеться ещё большего.
Больше разговоров, больше его общества.
Больше тех взглядов, которые он стал мне дарить.
Но это неправильно.
Это запретно.
Это опасно.
И это точно, вот прям обязательно, до добра не доведёт.
ОбриБердслей, графика
Глава 3.Владимир.
Он не ищет эффектного. Он находит прекрасное в том, что уже есть: в пыли на подоконнике, в складке занавески, в отражении в зеркале. Его взгляд — это благодарность за каждый миг, за каждую мелочь, за каждый луч.
Что изменилось? Я смотрел на неё и не мог уловить точку перелома. Вроде всё то же: её жесты, голос, манера чуть наклонять голову, когда она вдумывается в вопрос. Но что‑то необратимо сдвинулось.
Да, она всегда мне нравилась, как мыслящий человек, как наблюдательная ученица, как тот редкий студент, который не просто усваивает материал, а пропускает его через себя. Но прежде это было чистым, отстранённым интересом.
А теперь…
С того дня, как я увидел её на коленях, внутри что‑то щёлкнуло. Я стал замечать её иначе — как женщину. Молодую, тонкую, с этой её манерой смотреть исподлобья, проверяя, достоин ли ты её внимания.
И… мою?
О‑о‑о… Да. Мою.
Мысль обжигала, но я не спешил её прогонять. Она тоже это чувствовала, я это отчетливо видел по тому, как она задерживала взгляд, как чуть сбивалось дыхание, когда я подходил ближе, чем требовалось.
