«Моя хорошая маленькая девочка…» — про себя называл я её, наслаждаясь этой тайной властью.

И как приятно было слегка изводить её: намеком, паузой, намеренно затянутым молчанием.

Но это опасно.

Очень.

Я словно шёл по натянутому канату над пропастью. Один неверный шаг и всё рухнет. А может, я уже упал? В тот миг, когда кончики моих пальцев коснулись её губ? Помню, как вспыхнули её глаза — этот взгляд до сих пор живёт во мне, повторяясь в полусонных видениях.

И вот сейчас я наблюдаю за ней на выставке. Я сам организовал эту поездку для группы — в город привезли голландцев, и я знал, что она оценит. В её способности видеть, чувствовать, проживать искусство я не сомневался ни на миг.

Она стоит перед «Портретом Виллема Хейтхесена» Франса Хальса, полностью погрузившись в созерцание. Я знаю, что ей нужно показать дальше.

Тихо подхожу сзади, не торопясь. Даю ей время ощутить моё присутствие. Наклоняюсь к её уху почти вплотную:

— Нравится?

Она вздрагивает, как я и предполагал, но не отстраняется. В этом малом движении читается всё: испуг, любопытство, робкое согласие.

— Я хочу, чтобы вы увидели другое полотно, — говорю я, мягко касаясь её плеч. Мои пальцы чувствуют тепло сквозь ткань. Я разворачиваю её, направляя шаг, и веду вперёд.

Она поднимает взгляд, эти огромные, бездонные глаза смотрят на меня с немым вопросом. В них отражается вся сложность момента: притяжение и страх, интерес и смущение.

Я держу себя в руках. Всегда собран, всегда в границах. Но внутри почти физическое желание дать волю чувствам. Вот сейчас, держа её за плечи, чуть надавить, прошептать: «На колени».

О‑о‑о… Да‑а‑а… Как я хочу снова увидеть её там. В этой покорной, уязвимой позе, полной невысказанного смысла.

Но вместо этого я веду её к жемчужине экспозиции — «Девушке, читающей письмо у открытого окна» Яна Вермеера.

Она замирает перед полотном. А я наблюдаю за ней: как её взгляд скользит по мазкам мастера, ловит игру света и тени, задерживается на складках одежды. Её губы приоткрываются, глаза расширяются, словно она пытается вместить в себя всю глубину этого шедевра.

Да.

Я знал, что ей понравится.

В этом мы едины: способность видеть, чувствовать, проживать искусство.

Она оборачивается ко мне. Я стою ближе, чем следует, ближе, чем позволительно преподавателю рядом со студенткой. Но я не могу отстраниться —невидимая сила держит меня на этом расстоянии.

Она поднимает взгляд медленно, ощутимо. Я чувствую его физически: от груди к шее, короткая остановка на кадыке, затем выше — к губам, к глазам. Каждое движение её взгляда отзывается во мне дрожью.

Она шепчет:

— Это потрясающе.

И мне этого достаточно. Пока.

Но я знаю: завтра этого «пока» уже не хватит. Что‑то неуловимо меняется, и я не уверен, что смогу удержать это в рамках дозволенного.

Франс Хальс

Портрет Виллема Хейтхессена, 1634

Ян Вермеер

Девушка, читающая письмо у открытого окна. 1657

Глава 4. Владимир.

Герои его полотен редко демонстрируют открытое действие — их драматургия скрыта в молчании, в напряжённом взгляде, в едва уловимом движении. Они не живут, а пребывают — в состоянии вечного внутреннего конфликта, где страсть и отчаяние сплетаются воедино. Даже в покое их образы дышат скрытой энергией, готовой в любой момент вырваться наружу.

Сегодня день рождения моей сестры.

Татьяне уже тридцать семь. Моя младшая сестрёнка, мой самый близкий друг. Она и её муж Олег — два моих самых родных человека. И вот мы у дверей бара.

Сегодня выпал первый, чистый, пушистый снег, словно рассыпанный по тротуарам сахар. Замечательный уютный вечер: воздух пропитан прохладой и едва уловимым запахом дыма из ближайших кафе. Я расслаблен и спокоен. На столе — дорогое вино с тонким фруктовым ароматом и вкусная еда, источающая соблазнительные пряные ноты. Рядом приятная компания. Играет живой блюз. На сцене седовласый мужчина выводит виртуозные пассажи, и каждая нота, как шёлковая нить, оплетает пространство, создавая тёплую, обволакивающую атмосферу.

Да, сегодня потрясающий вечер, и ничто не может сделать его ещё лучше. Я так думал — ровно до того момента, пока не заметил её.

Вся моя расслабленная нега моментально испарилась. Всё внутри мгновенно подобралось, словно натянутая струна. Взгляд устремлён на неё: на её улыбку, тёплую, чуть застенчивую; на распущенные волосы, струящиеся по плечам, как мягкий каштановый водопад; на нежные руки, оживлённо жестикулирующие при разговоре, с тонкими, изящными пальцами.

— Володя, ты пялишься, — усмехнулась Таня, её глаза блестят с лукавым любопытством.

— Я не пялюсь, я любуюсь. Есть разница.

— Нет, ты именно пялишься! Знаешь её? Кто она?

— Моя студентка.

— О‑о‑о… Володь, это… Нормально?

— Нет. Но мне всё равно. Между нами ничего нет и не будет. Ещё год и она выпустится.

От этой фразы почему‑то стало нестерпимо горько, словно кто‑то сжал сердце ледяной рукой.

— Она красивая, — отметил Олег, его голос звучит ровно, но в глазах мелькает искреннее одобрение.

Танюшка пнула его под столом, её движение лёгкое, но выразительное.

— Теперь и ты пялишься.

А у меня в голове пульсирует только одно:«Посмотри на меня, заметь меня, отвлекись от своих друзей».

И она замечает. В какой‑то момент чувствует мой напряжённый, пристальный взгляд. Наши глаза встречаются, одно обжигающее мгновение, и я моментально становлюсь твёрд, как камень.

«Чёрт. Что ты со мной делаешь?»

Я поднимаю свой бокал, приветствуя её. Она улыбается — не напряжённо, а мило, нежно, как другу. Поднимает свой бокал в ответ, и в этом простом жесте притаился целый мир невысказанных чувств.

Обращаюсь к Олегу:

— Поменяемся местами?

Он смеётся, его смех звучит легко, почти беззаботно:

— Что? Всё? Не хочешь больше видеть её?

— Хочу — не могу.

Всё.

Я больше не вижу её, и она не видит меня.

Я скрыт перегородкой.

Да, так проще.

Проще сделать вид, что её тут нет.

Проще контролировать порыв подойти, поздороваться, пригласить на танец, прижаться к ней, показать,как она мне нравится.

Вино допито, его терпкий вкус уже растворился в памяти. Еда съедена, её ароматы уступили место тишине. Разговоры стихают, словно угасающие искры костра.

— Володь, она уходит, — говорит Таня, её голос звучит мягко, но настойчиво.

— Я должен идти, — бросаю я сестре. Хватаю пальто и, оборачиваясь, кидаю уже на ходу: — С днём рождения, мышка.

— Иди уже, Ромео, — её улыбка полна тёплой иронии.

Я вылетаю на улицу. Она стоит, улыбаясь, в шумной компании друзей. Они не из академии, я не вижу знакомых лиц. Снег хрустит под ногами, воздух свеж и пронзителен.

— Василиса, — зову я.

Она оборачивается и, поскальзываясь на снежной корке, теряет равновесие. Я успеваю ухватить её за плечи. Они хрупкие, но в то же время удивительно сильные.

— Ой, — вырывается у неё. — Здравствуйте, Владимир Семёнович. Неожиданная встреча.

— Это точно. Вас подвести?

— Нет, спасибо, мы на метро.

Она высвобождается из моей хватки и отступает, снова поскальзываясь на выпавшем снегу. Её движения лёгкие, но неуверенные.

— В такой обуви? Это опасно.

— Садиться за руль после вина тоже опасно, — парирует она. Моя смелая девочка. Дерзит мне? В её голосе сквозит лёгкая насмешка, но без злобы, почти игривая.