Да что случилось‑то?

Я смешивала охру с белилами, замешивая цвет, погружённая в эти мысли. Кисть скользила по палитре, а в голове крутились вопросы, как листья на осеннем ветру. И тут —«дилинь».

«Ты мне не ответила.»

Поднимаю взгляд на него — он прожигает меня глазами. Взгляд как огненный смерч, от которого не спрятаться, от которого мурашки бегут по всему телу.

Он бесится из‑за этого? Из‑за моего молчания?

«А что я должна была ответить?»

«Правду.»

И тут уже меня понесло. Пальцы сами быстро, без раздумий набирают слова:

«Правду? Какую правду? Что я тоже о тебе думаю? Постоянно. 24/7. Да, Владимир, это так. Стало легче? Мне вот нет! Не от этого признания, ни тем более от твоего!»

Отправляю.

Смотрю на него.

Щеки пылают, как два раскалённых угля, сердце стучит так, точно хочет вырваться наружу.

Он читает.

Поднимает на меня взгляд.

Мы смотрим друг на друга через всю мастерскую и он дышит так же, как и я, словно мы только что пробежали кросс. Воздух между нами густеет, становится почти осязаемым.

Он прерывает контакт и практически выбегает из мастерской.

«Вот и ему, видимо, легче не стало».

Глава 7. Владимир.

Его краски говорят на языке, которого никто не учил, но все понимают. Это язык полутонов, теней, пауз, взглядов. Это язык, на котором разговаривает душа с миром.

Действительно легче не стало.

Я вылетел из мастерской как пробка из бутылки. Это был стремительный, почти панический рывок, будто за мной гнались призраки собственных мыслей.

Залетел в уборную, с размаху включил холодную воду, плеснул в лицо. Вода стекала по щекам, капала за воротник, а я смотрел на себя в зеркало — на этого чужого, взвинченного человека с лихорадочно блестящими глазами.

«Что же ты творишь?» — шептал внутренний голос, холодный и трезвый.

«Не порти ей жизнь. У вас нет будущего».

«Тем более с твоими наклонностями. Не тащи её туда», — уговаривал я сам себя, сжимая край раковины так, что побелели пальцы.

Но сердце не слушало голос разума.

Оно билось о рёбра как сумасшедшее — глухо, упрямо, в каком‑то диком, первобытном ритме.

Она думает.

Она думает.

Она, сука, думает обо мне.

Эта мысль пульсировала в висках, обжигала изнутри.

Холодная вода постепенно, капля за каплей, делала своё дело, она смывала налёт паники. Я глубоко вдохнул, выдохнул, снова вдохнул.

Нет.

Я сказал «нет»!

Ты не испортишь ей жизнь.

Ты оставишь все эти мысли при себе. И больше не полезешь к ней.

Ты взрослый самодостаточный мужчина.

Угомонись.

Но было проще сказать, чем сделать.

Я постарался вернуться к прежнему ровному, профессиональному, слегка отстранённому общению. А внутри всё клокотало, в груди бушевал невидимый шторм, но внешне я никак не проявлял своих чувств. По крайней мере, я на это надеялся.

Я был ей благодарен, она, видимо, сделала подобные выводы. Потому что вела себя соответственно: как ничего и не было. Но иногда я чувствовал на себе её лёгкий, мимолетный взгляд, но от этого не менее ощутимый. Он прокалывал броню моего самоконтроля, как тонкая игла.

Хотелось обернуться, улыбнуться ей, сказать что‑то тёплое, личное. Но вместо этого я хмурился ещё сильнее, отворачивался, смотрел в другую сторону. В этой напряжённой, наэлектризованной атмосфере прошла зимняя сессия.

Она, как обычно, блистала, моя талантливая девочка, её работы сияли, словно маленькие солнца на фоне серых студенческих эскизов.

Стоп. Не начинай.

В каникулы стало полегче, мы хотя бы не виделись каждый день. Расстояние, пусть и вынужденное, работало как анестезия. Так промчался февраль, март закончился, почти пролетел апрель.

До конца курса осталось пара месяцев. Потом они пишут диплом.

Я откажусь от кураторства.

Я это сейчас серьёзно?

Я откажусь от лучшей своей ученицы?

Я так её предам.

Нет. Не стоит себя обманывать.

Что бы я ни хотел с ней сделать, как бы ни желал её близости, я не смогу отречься от неё. Хотя это бы всё существенно упростило.

Пребывая в очередном тяжёлом, задумчивом состоянии, я выруливал с парковки. Лупил дождь, не мелкий, назойливый, а настоящий ливень, стеной, будто небо прорвало. И тут взгляд выдернул из фона одинокую фигурку.

Она шла под этим ливнем — маленькая, хрупкая, сгорбившаяся под струями воды. Плащ прилип к спине, волосы свисали мокрыми прядями.

Я остановился, резко, с визгом тормозов, открыл окно:

— Садись.

Она смотрит, не решаясь, а у самой глаза как два тёмных озера растерянности.

— Василиса, садись! — мой тон не терпит возражений, жёсткий, командирский.

Она садится на переднее сидение. Дрожит не только телом, но и взглядом, голосом, каждым движением. Я смотрю на неё и включаю печку на максимум. Воздух начинает прогреваться, и вместе с ним медленно оттаивает её напряжённая поза.

Как бы я ни хотел, я просто не могу забыть путь к её дому. Везу её сквозь ненастную стихию, а в голове крутится одна мысль:почему я опять это делаю?

Она постепенно согревается, расслабляется, перестаёт дрожать.

Мы не говорим.

Молчание тяжёлое, мучительное, как переполненный стакан, готовый пролиться. Она не смотрит на меня, сидит, отвернувшись к окну, где водяные струи рисуют на стекле хаотичные узоры.

Я паркуюсь. Дождь почти закончился, оставались лишь редкие капли, стучащие по крыше, как приглушённый барабанный ритм.

Но мы сидим, молча, в полной тишине, без движения. Время тянется, словно резина, секунды растягиваются в минуты. Спустя несколько минут она коротко бросает:

— Спасибо.

И порывисто выходит.

Я смотрю ей вслед.

Нет.

Я не пойду за ней.

Нет.

Не пойду.

И тут же бросаюсь вдогонку.

Догоняю её, хватаю за руку, рывком разворачиваю к себе. Её глаза широко раскрыты, удивлённые, но в них нет страха, только ожидание. И я впиваюсь в её губы резким, грубым поцелуем — не нежным, не осторожным, а отчаянным.

Она медлит, но лишь пару мгновений. А потом её руки уже в моих волосах, она прижимает меня к себе, сама прижимаясь всем телом ко мне. Её тепло проникает сквозь одежду, сквозь кожу, до самых костей. Я чувствую, как её сердце бьётся в унисон с моим, два диких, неукротимых ритма, слившихся в один.

Дождь окончательно стих, но воздух остался тяжёлым, насыщенным влагой.

Глава 8. Василиса.

Взгляд на его персонажей — это не контакт со зрителем, а погружение вглубь себя, в бездну собственных переживаний. Они не смотрят на нас, а смотрят сквозь нас, пытаясь разглядеть что-то за гранью видимого мира. В их глазах — не любопытство, а знание, не интерес, а обречённость.

Он целовал меня. Этот поцелуй сжигал всё изнутри, стирал все границы, превращал реальность в невесомую дымку. Его губы были требовательными и нежными одновременно, а прикосновения обжигающими.

Каждый его вздох, каждое движение языка прожигало меня насквозь, заставляя забыть обо всём на свете. Этот поцелуй был не просто касанием губ, он проникал глубже, затрагивая самые потаённые струны души.