Я стояла под ночным небом. С него падали снежинки — кружились, танцевали в золотистом свете фонаря, будто пытались рассказать мне какую-то древнюю, забытую сказку. Люблю такую погоду. Она навевает тёплые воспоминания. Хотя от них и немного щемит сердце. Но всё равно — тёплые. Как отблески костра, к которому хочется прижаться, несмотря на обжигающие искры. Новый год на носу. Город украшен: ёлки, гирлянды, огоньки. Надо тоже поставить ёлку. А то сколько я уже без неё… Года три не ставила…

Звонок.

— Приветик, систер. Какие планы на выходные?

— Не знаю… Думала поработать.

— Ты как проклятая работаешь уже четыре месяца. Так ты диплом к февралю сдашь.

Я хмыкнула.

— Я люблю писать. И это помогает… Не так много думать… О… Ну, ты знаешь…

— Знаю‑знаю. Не думала, что надо уже с кем‑то встречаться? Сколько страдать ещё собираешься?

— Его не заменить. И я пока не готова к новому… Пока я хочу того, что было…Слишком хочу, чтобы сделать следующий шаг.

— Василиса… — раздалось сзади, и я чуть не выронила телефон.

Я обернулась.Он.

— Я… Я… Арина, я перезвоню.

— Не надо, наслаждайся, — засмеялась сестра и положила трубку.

А он медленно осел, встал передо мной на колени. В свете фонаря его лицо казалось высеченным из мрамора — бледное, напряжённое, с тенями под глазами.

— Прости меня, прости. Я полный идиот, я всё разрушил. Я не достоин и твоего взгляда, но прошу, я умоляю тебя!!! Прости меня!!! Прими меня!!! Василиса…

— Нет! Ты отказался от меня! Уходи туда, где был всё это время. И дай мне шанс жить без тебя.

Мне самой стало противно — каким ехидством был наполнен мой голос. Будто я пыталась защититься, раня его в ответ.

— Нет, не уйду. Я буду преследовать тебя, пока ты меня не выслушаешь и не поймёшь.

— У тебя крайности? То пропадать, то преследовать? Ты сам‑то определись для начала.

— Я знаю одно. Ты мне нужна. Я люблю тебя.

— Это только слова, Володя! Твои поступки говорят о другом!

Он взял мою руку и что‑то вложил в неё, закрыв своей. Тёплое, твёрдое. Я посмотрела на ладонь.

Там лежало кольцо.Его обручальное кольцо. Металл холодил кожу, но внутри меня всё горело.

— Мы развелись. И… Я был у твоих родителей. Они, конечно, не в восторге были, но вроде бы выслушали и не прогнали…

Я отвернулась. Захотелось ему врезать. Вместо этого я пошла в сторону дома, больше не оглядываясь. Но знала: он идёт за мной. В нескольких шагах. Но следует.

Я зашла в подъезд, так же не оглядываясь. И только зайдя в квартиру, поняла: всё это время сжимала это чёртово кольцо. Пальцы разжались с трудом, будто приклеились к металлу.

— Рассказывай! — рявкнула я в трубку на сестру.

— Ой, ты чего такая злая? План был другой.

— Вы все за моей спиной сговорились? Почему все вокруг считают, что знают, как для меня лучше?! А я хочу сама принимать решения!

Голос дрогнул. Я сглотнула, пытаясь удержать то, что рвалось наружу.

— Я не хочу возвращаться. Да, я не готова к новому, но и старого я не хочу. Я… Не смогу ему доверять…

И наконец‑то я разревелась. Слёзы катились по щекам, горячие, злые, беспомощные.

— Сестрёныш… Он любит тебя. Ты бы видела его… Даже папа проникся… И вроде бы он готов меняться…, и я вижу, как он тебе нужен. С ним ты была другой, ты была цельной. А сейчас… Сейчас тебя половина. А вторая осталась у него.

Она говорила тихо, но каждое слово било точно в цель.

— Я понимаю, ты обижена, считаешь, что тебя предали. Но посмотри на ситуацию со стороны. Он дал вам шанс осознать, что вы друг без друга… Да, это был болезненный опыт для вас обоих. Но он показал, что поодиночке вы — ничто, а вместе вы — единица. Одно целое. И слушай, даже если у него получилось уговорить папу после всего, что… Хм… Они насмотрелись… Это чего‑то да стоит… Не считаешь?

— Нет! — выкрикнула я и положила трубку.

Утром, сидя за чашкой кофе, я смотрела в окно. Снег всё шёл — тихо, неумолимо. Как время, которое не ждёт, не останавливается, не даёт передышки.

Написала сестре:

«Прости, что наорала».

«Ничего, я понимаю».

Ещё через двадцать минут:

«Знаешь, как с ним связаться?»

В ответ она прислала только восемь цифр его телефона.

Я смотрела на них. Цифры расплывались перед глазами.Что я скажу? Что я хочу услышать?

Внутри всё дрожало. Не гнев. Не обида. Что‑то другое. То, ради чего я просыпалась по утрам. То, без чего не могла дышать.

Любовь.

Она не ушла. Не превратилась в пепел, как я убеждала себя. Она просто затаилась — и теперь рвалась наружу, царапая рёбра, сбивая дыхание.

Я набрала сообщение. Пальцы дрожали, но я напечатала чётко, без колебаний:

«Сегодня после 19».

Нажала «отправить».

И ушла в академию.

По дороге я всё время ощущала в кармане тяжесть кольца. Оно будто жгло кожу, напоминало:это не конец. Это начало.

Или —последний шанс.

Глава 34. Владимир.

В его живописи нет лёгкости — только вес: вес мысли, вес чувства, вес судьбы. Даже самые изящные линии несут в себе груз невысказанных переживаний, а самые нежные оттенки пропитаны болью. Это искусство, которое не развлекает, а заставляет задуматься о глубине человеческого существования.

Это шанс. Она даёт мне шанс, и я не должен его упустить.

Ровно в семь вечера звоню в домофон.

— Да?

— Это я.

Поднимаюсь по лестнице, сжимая в руках букет. Глупо, конечно. Цветы в такой момент, будто попытка прикрыть зияющую рану декоративной повязкой. Но я лучше перепробую всё, чтобы завоевать её прощение, чем упущу хоть малейшую возможность.

Дверь открывается. Она стоит на пороге — тонкая, бледная, с этим упрямым выражением лица, которое я так хорошо знаю. Предсказуемо игнорирует протянутый букет. Молча проходит в комнату, садится на диван и кивком приглашает сесть рядом.

Но нет. Я не сяду. Я намерен умолять. А умолять надо на коленях.

Опускаюсь перед ней.

— Прости меня, малыш. Прости, прости, прости, любимая…

Несмотря на то, что я на коленях, из‑за разницы в росте наши глаза — на одном уровне. Я пристально смотрю в них с мольбой, с надеждой, с отчаянием. Вижу сомнение. Вижу, как внутри неё борется желание поддаться и страх снова обжечься.

Она упрямая. Моя хорошая девочка — такая упрямая.

И вдруг — порыв. Не успеваю опомниться, как её губы накрывают мои. Какое это наслаждение, ощущать её рядом, чувствовать, как она снова оказывается в моих руках.

— Моя хорошая, моя, моя… — шепчу я в перерывах между поцелуями. — Я люблю тебя, люблю, люблю…

Она отстраняется. Взгляд твёрдый, серьёзный.

— У меня будет условие.

Я замираю, но тут же киваю:

— Конечно.

— О‑о‑о… Это ты зря так просто соглашаешься, даже не узнав, какие условия.

Нервно сглатываю. Нет, я не боюсь свою Василису. Но у неё такой взгляд — пронзительный, не терпящий лжи, — что невольно начинаешь нервничать.

— Хорошо. Какое условие?

— Поздно. Ты уже дал согласие. Узнаешь правила позже.

Провожу пальцем по контуру её лица, обвожу линию скул, носа, губ.

— Ты правда развелся?

— Правда… Но Люде сейчас нужна помощь. Я не могу просто взять и вычеркнуть её из жизни. С ребёнком не всё хорошо.

Она ахает.

— Что такое? Я и не просила бы тебя её вычёркивать из жизни.

— Ей вот‑вот рожать, а у ребёнка нашли порок сердца. И непутёвый папаша сбежал.

Она судорожно вздыхает, широко распахивает глаза:

— Я могу чем‑то помочь?

— Василиса… Ты мой ангел.

Порывисто обнимаю её.

— Расскажи мне всё, что было без меня. Как твой диплом? Я почти ничего не знаю. Люда присматривала за тобой через Львовича, но они мне мало что рассказали.

— И они тоже?! Нет, ну это точно заговор!