Нет. Не могу. Не хочу.

Звонок в дверь.

Я медленно, будто сквозь вязкий туман, подползла к двери. Каждое движение отнимало силы, словно тело налилось свинцом. Нажала на ручку, приоткрыла — в проёме стоял Василий Львович.

Его фигура в строгом сером пальто казалась неуместной в моём захламлённом, полутёмном пространстве, где время остановилось неделю (или вечность?) назад. Он не стал входить — остановился на пороге, будто сознательно не хотел пересекать границу моего хаоса.

Обволакивающий, бархатный голос, которым он обычно повествовал о Рафаэле и Тициане, теперь звучал твёрдо:

— Василиса, я даю вам время до понедельника. В понедельник жду вас в академии. Я назначен на должность куратора вашего дипломного проекта.

— Я не хочу. И не могу, — прошептала я, чувствуя, как слова застревают в горле.

Он не отступил. Не стал утешать, не начал говорить банальности о «времени, которое лечит». Вместо этого произнёс то, от чего внутри что‑то дрогнуло:

— Вы сильнее, чем представляете. И не надо спускать свою жизнь в унитаз из‑за трусости одного нашего общего знакомого.

Я замерла. Стояла и бессмысленно хлопала глазами, пытаясь осмыслить услышанное.

Все вокруг — мама, Арина, даже папа — пыталисьобъяснить его поступок. Найти оправдания: «он хотел как лучше», «он думал о твоём будущем».

А Василий Львович… не оправдывал. Не пытался сгладить углы. Просто назвал это тем, чем оно было.ТРУСОСТЬЮ.

В груди что‑то шевельнулось — не боль, нет. Что‑то другое. Почти забытое ощущение.

Я медленно кивнула:

— Я приду.

— Вот это другой разговор. Пятьсот восемьдесят вторая аудитория. В десять утра ровно. Я вас жду.

Развернулся на каблуках, так же чётко и собранно, как всегда. Дверь закрылась, оставив после себя лишь лёгкий запах его одеколона и странное, пока ещё робкое чувство: будто в этой темноте зажглась крошечная искра.

Я прислонилась к стене, закрыла глаза. В голове крутилось одно:трусость.

Это слово билось в сознании, как набат. И впервые за долгие дни мне захотелось не свернуться в комок, а… посмотреть правде в глаза.

Глава 32. Владимир.

Персонажи его находятся в постоянном процессе трансформации — они меняются прямо на глазах, меняя облик, смысл, суть. Это не застывшие образы, а живые существа, переживающие метаморфозы, будто сама материя картины не может удержать их в одной форме.

Выпал снег. Первый снег этого года… Начало декабря. Очередной год без снега… Ну что ж, природа поддерживает меня в моих настроениях.

Я живу у матери. Мы довольно «мило» сосуществуем в одном пространстве: она не лезет ко мне, я не лезу к ней. Тишина, привычная и тяжёлая, заполняет дом, как туман, который не рассеивается.

— Может, расскажешь, что у тебя стряслось? — её голос прорвал эту завесу внезапно и резко.

Я аж вздрогнул от неожиданности.

— Не думал, что тебе это интересно.

— Не было. Но вижу твоё состояние… Я не помню тебя таким… Сломленным…

Я замер, глядя в пол. Слова давались тяжело, будто каждое приходилось выдёргивать из глубины, где всё давно утонуло в серой мути.

— Всё просто. Я просрал свою жизнь. Свою работу… Я упустил любимую женщину…

Она скривилась, будто от кислого вкуса.

— Это Людмилу‑то? Я бы так не убивалась по ней.

— Нет, Люда тут ни при чём. Она с другим, и она вроде счастлива. Хотя я не видел её четыре месяца.

И я рассказал ей всё.

Абсолютно всё.

Как на исповеди.

О том, как сам себя похоронил, как убедил себя, что так будет лучше, как оставил ту, ради которой стоило бороться. Слова лились, как кровь из незаживающей раны — медленно, мучительно, неизбежно.

И то, что она сделала, выслушав, меня добило.

Моя мать — женщина, которая и слова доброго мне не говорила даже в детстве, — просто подошла и обняла меня.

Такой простой жест.

Материнский.

Но для меня, как молния в кромешной тьме.

— Спасибо, мама, — еле выдавил я из себя.

Через неделю перед домом припарковался чёрный внедорожник. И из него выкатилась моя жена. В буквальном смысле выкатилась. Я задумался: какой срок? Месяц восьмой?

Мы обнялись.

— Какими судьбами? Выглядишь… Большой…

— Володь, холодно. В дом пригласишь?

— Прошу, но мама… Сама понимаешь… Ничего не изменилось.

Она лишь махнула рукой.

— Мне надо поговорить с тобой.

И мы поговорили.

Я думал, что всё, что со мной случилось — это уже много. Оказалось… недостаточно. Жизнь решила избить меня по полной.

У ребёнка Людмилы нашли порок сердца. Почему это выяснилось только за месяц до родов? Вопрос, конечно. Но…

Отец ребёнка слился.

Люда осталась одна.

Ей нужна помощь, поддержка.

А когда она нуждается в поддержке — её даю я.

И вот она тут. Смотрит на меня полными боли глазами и просит поехать с ней.

— Люда, у меня даже работы нет. Я только обузой буду.

— Мне не нужны деньги. Мне нужна поддержка. Твоё плечо рядом.

— Я не знаю, как вернуться. Как переступить. Как снова жить в одном с ней городе.

— У неё всё хорошо. Пишет диплом. Львович её курирует. Я звоню ему раз в месяц.

Я вскинул голову, уставившись на неё.

— Она… — Я даже не знал, что хочу спросить. И хочу ли.

— Насколько Львовичу известно, она одна. Ну или в её сутках тридцать шесть часов, потому что работает она как робот. Хотя нет, роботы так не вкладывают душу в работу. Василий ей восхищается. Говорит, понимает, что ты в ней нашёл.

Я сидел на продавленном диване, и мне казалось, что земля подо мной разверзлась. Я лечу в ад. В собственный ад. Тот, что выстроил для себя сам…

— Хорошо. Поехали. Дай мне пятнадцать минут.

Я подошёл к матери, чтобы попрощаться и поблагодарить. Она посмотрела на меня снизу вверх. Как такая маленькая и хрупкая женщина вообще сумела меня родить и воспитать… одна?

— Я знала, что рано или поздно это случится. Но надеялась на другую причину. Подожди минуту.

Она сходила в свою комнату и принесла мне письмо.

— На, почитай по пути. И я надеюсь, что ты сделаешь верные выводы.

Люда катила в город. За окном мелькали заснеженные деревья. А я читал письмо моей матери и еле сдерживал слёзы.

«Сын.

Не совершай мою ошибку. Прошу тебя.

Когда‑то я ушла, оставив твоего отца. Потому что считала это правильным. Потому что считала себя независимой. Потому что позволила ему сомневаться в моём к нему отношении.

Мой уход не принёс добра ни мне, ни ему, ни тебе.

Ты взял от меня всё то, чем я не горжусь, и то, что лелею одновременно. Ты такой, как есть, именно потому, что ты мой сын.

Потому что я, как и ты, не терплю над собой ничьей власти.

И посмотри на меня. Я живу одна. Без семьи, без друзей. Даже соседи меня обходят стороной.

Ты хочешь того же? Не иди моей дорогой.

Если ты любишь — БОРИСЬ. Не смотри на окружающих. Шли их всех. Главное — только то, что ты любишь. Тот человек, кого ты любишь. Тот, ради кого готов бросить всё — и его в том числе.

Но это неправильно. Это неверно. Это губит душу.

Я поняла это слишком поздно. Твой отец не стал ждать, пока я одумаюсь, и нашёл другую. И был счастлив с ней сорок лет. А я… Я осталась одна. В своём одиночестве, в своей бессильной злобе. И я продолжила терять любимых. Последним я потеряла тебя.

Но знай: я люблю тебя. Пусть и делаю всё, чтобы ты это забыл. Потому что мы с тобой такие. Что не можем контролировать — убиваем.

Прошу тебя, прислушайся. Если не поздно… ВЕРНИ ЕЁ СЕБЕ».

Глава 33. Василиса.

Его композиции — это искусство равновесия: между светом и тенью, между пустотой и наполнением, между явным и скрытым. Каждая деталь на своём месте не потому, что так должно быть, а потому, что иначе нарушится гармония целого