Смеюсь.

— Точно. И его цель — свести нас обратно.

— Ну что ж… Их план себя оправдал.

— Правда?

— Люблю вас, профессор!

— А уж я как вас люблю, Василиса!

В комнате тихо. За окном — снег, мягкий, бесконечный. Время будто остановилось. Но теперь — не в мучительной пустоте, а в тёплом, живом молчании. В том самом молчании, которое бывает, когда два сердца наконец бьются в унисон.

Эпилог. Василиса.

Фигуры на полотнахВермееране играют роли — они существуют. Их жесты сдержанны, взгляды задумчивы, движения замедлены. Это не театральная постановка, а подлинная жизнь, пойманная в момент её самой чистой, незамутнённой красоты.

Он не знал, на что согласился так легко.

О, я оторвусь. Такой шанс вряд ли выпадет ещё раз — и я обязана им воспользоваться в своих «грязных планах».

Володя остался со мной. У меня. В моей жизни. И не отпускал ни на минуту.

Ощутить его рядом снова было до того естественно, словно и не было этих четырёх месяцев. Будто время просто замерло, а теперь вновь пустилось в пляс — в такт нашему дыханию, нашим сердцам.

Родители и правда дали своё благословение. Не были против наших отношений. Мои близкие друзья всё давным‑давно поняли правильно. А тем, кто отвернулся… Туда им и дорога.

В универе мне было довольно долго неловко. Но опять же — это мой мужчина. Это моя жизнь. И если я хочу стоять перед ним на коленях — я буду стоять перед ним на коленях. Потому что этомой выбор.

Кстати, парню Арины удалось выяснить, кто устроил ту травлю в интернете. Оказалось, это был мой бывший, Дима. Его друг работал в том клубе и слил ему видео. А мой «ненаглядный» решил устроить мне ад. За что поплатился.

Не знаю, что Владимир с ним сделал. Но Дима буквально валялся у меня в ногах, вымаливая прощение.

***

В ближайшую среду — защита диплома.

Я нервничаю, конечно. Но Василий Львович уверен, что напрасно. Говорит, это лучший диплом за много лет. Да, его похвала мне тоже приятна. Не так, как похвала Владимира Семёновича, но всё же…

Володя не видел работу. Ну… Думаю, ему понравится. Ох, я очень на это надеюсь. Что не разочарую своего учителя — человека, который дал мне всё, что я знаю, всё, что я могла взять и принять.

И вот — волнительный момент.

Моя презентация. Три полотна. На всех — я.

Моё прошлое

Написав это полотно, я вдохновлялась Вермеером. Я, конечно, не гениальный дефтийский маэстро. Но я достаточно близка к идеалу. Здесь — та девочка, что верила в сказки, в любовь, в чудеса. Здесь — наивность, свет, первые шаги в искусстве.

Её глаза смотрят на мир широко и доверчиво. В них — ни тени сомнения, ни капли горечи. Только чистое, незамутнённое восхищение жизнью. Она ещё не знает, что мир может быть жестоким, что любовь способна ранить, что искусство требует жертв.

Фон — мягкий, золотистый, словно утро нового дня. Мазки почти незаметны — будто сама реальность проступает сквозь холст. Это не картина, а воспоминание, застывшее в вечности.

Моё настоящее

Мне видится в крупных мазках — как мозаика, складывающаяся в единый образ. Яркие, выразительные глаза. Нюансные оттенки. В этом полотне меня вдохновлял Врубель. Его «Демон сидящий», его живопись, наполненная напряжённой болью… Мой внутренний мир. То, что я пережила, пропустила через себя, переплавила в искусство.

Здесь я — уже не девочка, а женщина. В моих глазах — опыт, боль, но и сила. Я научилась видеть красоту в несовершенстве, гармонию в хаосе. Мои черты лица словно растворяются в вихре красок — будто я сама становлюсь частью этого бурного потока жизни.

Цвета — глубокие, насыщенные. Синий, как ночное небо, золотой, как отблеск далёкой звезды, бордовый, как капля крови на белом снегу. Каждый мазок — это переживание, каждый оттенок — исповедь.

Моё будущее

Тёмное полотно. На нём изображена я в анфас. Видны только горящие глаза — остальные черты лица растворяются в полутонах. За моей спиной стоит тень. Его тень. Образ мужчины, отдавшего мне всё, что у него было… Ну, почти всё. Скоро будет точновсё.

Мои глаза — как два огня в кромешной тьме. В них — не страх, а решимость. Я готова шагнуть в неизвестность, потому что знаю: он будет рядом. Его тень — не угроза, а защита. Она окутывает меня, словно плащ, оберегая от невзгод.

Палитра — сдержанная, но насыщенная. Чёрный, как тайна, серый, как туман над рекой, серебристый, как лунный свет. Это полотно — не ответ, а вопрос. Не финал, а начало.

Полотно выполнено в тёмных полутонах. Образно. С недоговорённостью. В нём только я. Мой талант, моё умение, мой внутренний мир. Мои желания, мои стремления… И мой профессор.

Мой тайный Этюд. Моя история в полутонах.

Презентуя свою работу, выхватываю его взгляд из толпы — и тону в его безмолвной похвале, в его гордости, в его любви.

***

— Ну? — говорю я. — Помнишь, ты дал согласие… Когда я озвучила, что есть условие?

— Э‑м‑м… Малыш, я помню… Но думал…

— О‑о‑о, нет, профессор. Вы не сольётесь.

Достаю из сумки предмет — от взгляда на который его брови ползут наверх.

— Василиса… Нет… — практически рычит он.

— Ты сам согласился. Или идёшь на попятную?

— Василиса, ты играешь с огнём. Не надо!

— А я говорю — надо!

Хлопает дверью. А я улыбаюсь.

Знаю: сейчас остынет — и вернётся.

А я сделаю то, о чём столько раз думала.

Использую эту изящную силиконовую пробочку.

М.А. Врубель. Демон (сидящий). 1890

Эпилог. Владимир.

В творчествеВрубеляформа никогда не бывает самоцелью — она всегда служит выражению внутреннего содержания. Его линии, цвета, композиции работают как инструменты для передачи сложных душевных состояний. Это живопись, где техника становится проводником духа, а мастерство — способом прикоснуться к тайнам человеческой природы.

Я медленно стягиваю рубашку, затем расстёгиваю ремень. Она внимательно смотрит, закусив губу. В её глазах — смесь азарта, нежности и едва уловимой тревоги. Эта игра — наша общая тайна, наш способ говорить без слов, чувствовать без границ.

Как я на это согласился? — неожиданно приходит мысль. Но едва она возникает, я тут же отгоняю её. Потому что в этом взгляде Василисы, в её едва заметной улыбке — всё, что мне нужно..

— Если я даю своё согласие на… это… — начинаю я, и голос звучит чуть ниже, чем обычно, — то я тоже попрошу твоё согласие. На своё условие.

— На что? — она приподнимает бровь, но в глазах уже пляшут озорные огоньки.

— Узнаешь позже.

— Это нечестно! — она делает шаг вперёд, и тепло её тела касается моей кожи.

— Ты тоже не сразу сказала, что задумала, — парирую я, стараясь сохранить остатки самообладания.

Она подходит ближе, проводит руками по груди — медленно, почти невесомо. Каждое прикосновение отзывается волной мурашек. Стягивает мои трусы и берёт член в руки. Я издаю тихий рык — не от боли, а от острого, почти невыносимого наслаждения. Это никогда не надоест — её прикосновения, её ласка, её горячее тело, которое всегда находит путь к моему сердцу.

— Ну? Повернись, — её голос звучит мягко, но в нём чувствуется сталь.

— Василиса, последний шанс одуматься, — предупреждаю я, но сам уже знаю: назад пути нет.