— Я напугал тебя…

— Да, — честно призналась она. — Напугал. Но знаешь что? Это не меняет того, как сильно я тебя люблю. И как важно для меня, чтобы ты был в безопасности.

Глава 25. Василиса.

Его краски — не цвета, а настроения. Его линии — не контуры, а вздохи. Он пишет тишину так, что она звучит, и свет так, что он согревает. Это живопись, которая не требует слов — она говорит на языке, который все понимают.

Мне кажется, я никогда не забуду его глаза: вместо привычной ясности и сосредоточенности — первозданный, необузданный страх. Тёмные зрачки, потерявшие фокус, дрожащие веки, взгляд, уплывающий куда‑то за пределы этой комнаты…

И это сделала с нимЯ.

Он уснул, прижавшись ко мне, как ребёнок, ища тепла и защиты.

А я всё лежу, вглядываясь в полумрак потолка, где пляшут отблески уличного фонаря, и мысленно прокручиваю каждую деталь. Как это не укладывается в его образ…

Он человек линий и углов, чёткости и контроля. Всегда собран, всегда на шаг впереди, всегда держит руку на пульсе. А тут, сидит на холодном полу, плечи дрожат, пальцы бессильно сжимаются в кулаки, а в глазах плещется то самое первобытное, нечеловеческое, что живёт в каждом из нас где‑то глубоко под кожей.

Сердце до сих пор стучит неровно, пытается догнать собственный страх. Я не допущу, чтобы подобное повторилось. Надо быть внимательнее, а я заигралась, увлеклась процессом, забыла, что за каждым «да» стоит невидимая граница. Точно! Я ведь даже не посмотрела его опросник. Надо попросить заполнить для меня… Поздно…Какая же я наивная дура.

Следующая неделя последняя перед экзаменами, и всё, пятый курс закончен. Впереди диплом. Надо готовиться. Я совсем забыла про учёбу, вся ушла в эти отношения, в этот вихрь чувств, в эту игру с огнём. Помимо его предметов у нас ещё штук десять. И ко всем надо готовиться.

Думаю, перерыв пойдёт нам на пользу… Но если я предложу — не подумает ли он, что я его избегаю? Нет, наверное. Главное — честность и доверие. Так ведь?

***

Утро наступило медленно. Он лежал рядом, всё ещё бледный, но уже спокойный. Я осторожно провела рукой по его волосам.

— Владимир, нам надо поговорить, — тихо начала я.

— О вчерашнем? — спросил он, садясь в кровати.

— Да. Я очень не хочу, чтобы повторилось что-то подобное. Мне страшно, мне не нравится, когда тебе плохо… Заполни опросник, пожалуйста… И… через неделю сессия… я не могу к ней готовиться, когда ты рядом. Я просто не сосредоточусь, по этому, пойми меня, пожалуйста, правильно. Давай на эту неделю сделаем перерыв. Я хочу быть с тобой, но мне нужно многое повторить. И…о многом… подумать…

— Мне не нравится что ты говоришь —подумать, о чем? о нас?

— Что ты! С нами все решено, мы уже оба утонули в этих отношениях с головой. Я люблю тебя, и я просто хочу осознать что же вчера произошло, и как этого не допустить в будущем, и вообще, что я об этом всем думаю, потому что пока я не представляю…

— Значит перерыв?

Я киваю.

— Только неделя. Володь, я сама не протяну дольше, только до последнего экзамена. И … ты можешь, нет, точнее… я хочу, что бы ты мне писал — улыбнулась я чмокая его в щеку.

— Хорошо, но не днем больше! Тебе это понятно? — он пытался сдержать улыбку.

— Да, профессор…

***

Следующие дни тянулись томительно медленно. Я пыталась сосредоточиться на конспектах, но мысли постоянно возвращались к нашему разговору. Границы, безопасность, доверие — эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка.

Я методично проработала все предметы, составила расписание подготовки к экзаменам, но каждый раз, когда телефон вибрировал в кармане, сердце замирало в надежде. И тогда, украдкой взглянув на телефон, я улыбалась, читая его сообщения.

Неделя обещала быть долгой, но я знала, что это необходимо.

Для нас обоих.

И хотя сердце ныло в ожидании встречи, я понимала, что этот перерыв поможет нам стать сильнее, мудрее и ближе.

***

В мастерской — творческий хаос, живописная буря: кто‑то спешно оформляет работы в паспарту, кто‑то дописывает последние штрихи, кто‑то носится с подрамником, пытаясь успеть до начала просмотра. Воздух пропитан терпким запахом масляных красок, скипидара и нервного возбуждения.

Я стою посреди этого бедлама и вдруг осознаю: мне безумно будет этого не хватать. Этих нервов, этого аврала, этой одержимости искусством, этого ощущения, что ты часть чего‑то большего.

Он подходит ко мне, заглядывает в глаза, и в этом взгляде снова та самая ясность, которую я так люблю.

— У вас всё готово, Василиса?

Я усмехаюсь, пытаясь скрыть волнение:

— Сомневаетесь, Владимир Семёнович?

— В вас? Никогда.

После просмотра, когда нас запускают в аудиторию, я вглядываюсь в свои работы… Почти на всех стоит «Ф» — фонд. Он опять забирает почти всё. А мне‑то что останется? Знания? Это, конечно, хорошо, но хочется и вещественного… какого‑то осязаемого напоминания о студенческих годах — как мазок кисти, оставленный на память.

Владимир раздаёт наши зачётные книжки и встаёт перед группой. Голос его звучит ровно, но в нём слышится тепло:

— Вы — одна из самых талантливых групп, что у меня были. И не только талантливых, но и интересных личностей. Я проводил с вами время с удовольствием. Со многими мы встретимся на дипломе, но сейчас… Сейчас я хочу предложить провести вечер всем вместе. С вас — помещение и закуски, с меня — коллекционное вино.

«О как…» — думаю я. — «А меня не предупредил…»

Я не слишком лажу с группой. Мы не враги, но и друзьями нас не назвать. А тут все оживляются, начинают взбудораженно обсуждать предложение, перебрасываться шутками, строить планы. И, конечно же, поддерживают. Его нельзя не поддержать — он словно центр этого маленького мира, точка притяжения.

И вот мы — в уютной квартире Лены. Тёплый свет ламп льётся на скатерть, на тарелки, на бокалы, на лица, размывая острые углы реальности и придавая всему оттенок живописной мягкости. Я раскладываю на тарелку ломтики сыра, слежу за тем, как он сидит в кресле, окружённый девушками, и ведёт беседу — спокойно, с лёгкой иронией, с тем особым блеском в глазах, который я так хорошо знаю.

Это все странно, ситуация, окружение в целом. И я соскучилась… Хочу в его объятия. Или хотя бы на пол на колени, рядом, под боком, где мне самое место. Мысленно представляю, как подхожу и опускаюсь перед ним, и не могу сдержать короткого смешка: уж слишком комично это выглядело бы в этой компании. Поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Он смотрит на меня так, будто читает мысли, будто знает, о чём я думаю в эту секунду. Глаза тёмные, глубокие, в них искрится отблеск того же нетерпения, той же тихой тоски по уединению.«Тоже думает, что мы уже неделю не были наедине?» — мелькает в голове.

Стол накрыт. Он наливает вино — действительно необычное, с тонким, многогранным ароматом. Рассказывает о нём с увлечением, словно открывает перед нами маленькую вселенную вкусов и оттенков. Упоминает, что его супруга занимается поставками редких, дорогих вин со всего света на отечественный рынок. И прямо, без вызова смотрит на меня, с тем самым намёком, от которого внутри всё сжимается. Я тихо ревную. Не к женщине, нет — к этому его миру, к той части жизни, которую я не могу разделить с ним полностью.

Когда все уже выпили, когда напряжение от необычности ситуации постепенно растворяется в смехе и разговорах, Лена вдруг хлопает ладонью по столу. Все взгляды тут же обращаются к ней.

— Так, если никто не спросит, спрошу я, — её голос звучит легко, но в нём чувствуется решимость. — Владимир Семёнович, что у вас с нашей Василисой?