В глазах темнеет.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не оттолкнуть его руку, не прикрыть её собой, не заявить:«Она моя». Кажется, я даже издаю глухой рык, не осознавая, не контролируя.

Это чувство…

Я знал, что оно во мне есть. Но не думал, что настолько мощное, настолько всепоглощающее.

Мастер, почувствовав напряжение, коротко улыбается и отходит. А я остаюсь с ней, с её дыханием, с её телом, украшенным моими узлами.

Когда работа закончена, мастер демонстрирует на своей модели несколько плавных, чувственных, полных скрытого смысла поз для близости. Моя фантазия вспыхивает, рисуя картины одна ярче другой. А Василиса рядом тихонечко скулит, едва слышно, но так пронзительно, что каждый звук отдаётся в моей крови.

Нет, она точно идеальная.

Наконец, я освобождаю её от пут. Верёвки скользят, ослабевая, а на её коже остаётся причудливый узор, следы моего творчества. Он продержится недолго, всего пару часов, но сейчас это выглядит как произведение искусства: линии, пересекающиеся, переплетающиеся, как карта её уязвимости и моей власти.

Я провожу пальцем по одному из следов, она вздрагивает.

— Больно? — шепчу.

— Нет, — отвечает она, глядя мне в глаза. — Это… красиво.

И в этот момент я понимаю: дело не в узлах, не в технике, не в мастерстве. Дело в том, что между нами: в доверии, в страсти, в этом безумном, всепоглощающем чувстве, которое делает нас цельными.

— Ты прекрасна, — говорю я, притягивая её к себе. — Вся. Совершенство.

Когда мы ехали ко мне, она сидела задумчивая, взгляд рассеянный, будто где‑то далеко. Я поймал её руку, слегка сжал, вопросительно посмотрел.

— Я хочу сделать это с тобой, — тихо сказала она, повернувшись ко мне.

— Что? — не сразу понял я.

— Я хочу тебя связать.

Я поперхнулся от неожиданности, но почти тут же внутри вспыхнуло любопытство. Почему бы и нет? Мне вдруг остро захотелось ощутить то, что чувствует она, когда мои руки плетут на её теле узор из верёвок.

— Я не против, — кивнул я, глядя ей в глаза. — Давай сделаем это.

Дома я быстро нашёл верёвку почти такую же как в клубе из натурального волокна. Провел пальцами по поверхности: плотная, послушная.

— Должна подойти, — пробормотал я, протягивая ей моток.

Она взяла верёвку, взвесила в руке, потом подняла на меня взгляд:

— Ты точно уверен, что не против?

— Точно, малыш. Давай.

Она склонила голову набок, словно оценивая меня заново, и шагнула ближе. Её пальцы взялись за край моей рубашки, движения медленные, аккуратные. Я стоял, затаив дыхание, чувствуя, как каждый её жест отзывается внутри теплом и нетерпением.

Когда моё тело оказалось полностью обнажённым, она на мгновение замерла, рассматривая меня так, как будто видела впервые. Потом мягко подтолкнула к центру комнаты.

— Стой здесь, — сказала она, и в её голосе прозвучала новая, непривычная мне твёрдость.

Я подчинился. Наблюдать за ней было чистым удовольствием: сосредоточенная, погружённая в процесс, она выглядела так же, как в мастерской, когда кисть скользит по холсту, когда каждая линия рождается из её внутреннего видения. Сейчас я был её холстом, и это было бесподобно.

Внезапно возникает желание поднять руку, коснуться её лица… Но я связан. Ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. Верёвки плотно оплетают тело, удерживают, лишают контроля и тут меня накрывает паника.

Сначала был только тихий шепоток где‑то на периферии сознания. Потом прорезался уже громче нарастающий гул, заполняющий голову, заглушающий все мысли. Мир сужается до размеров туго затянутого узла на запястье. Воздух становится густым, вязким, его почти невозможно втянуть в лёгкие.

— Красный… — хрипло вырывается у меня, словно из чужого горла.

— Красный, красный, красный! — крик рвётся наружу, не подчиняясь воле. Тело дёргается в тщетных попытках освободиться, верёвки врезаются в кожу, но это уже неважно. Важно только одно: вырваться, убежать, спрятаться.

— Развяжи меня! — голос ломается, превращается в хрип. Я извиваюсь, теряю равновесие, падаю. Пол холодный, твёрдый — единственное, что ещё связывает меня с реальностью. Пытаюсь отползти, но верёвки держат, не отпускают.

Поднимаю взгляд и тону в её глазах.

В них ужас, не меньший, чем мой.

Этот ужас бьёт сильнее верёвок: я вижу, как она бледнеет, как дрожат её руки, как страх искажает любимое лицо.

— Да‑да, подожди, сейчас… — её голос пробивается сквозь ватную пелену ужаса, звучит откуда‑то издалека.

— Развяжи, развяжи… — шепчу, уже не крича. Силы уходят, остаётся только отчаяние, липкое, всепоглощающее.

Она кидается ко мне, пальцы судорожно перебирают верёвки, растягивают узлы. Каждый шелест развязываемого узла отдаётся в голове молотом. Хочу вскочить, убежать, забиться в угол, исчезнуть, но не могу.

Я пленник собственного тела, собственного страха.

По щеке катится что‑то горячее.

Слёзы?!! Мои слёзы?

От этой мысли беспокойство накатывает новой волной, захлёстывает с головой.

Я больше не я.

Я ком страха, боли и беспомощности.

— Володя, Вова, Вовочка… Что случилось? Что я сделала? Пожалуйста, посмотри на меня! — её голос рвёт пелену, заставляет сфокусироваться.

Я смотрю.

И вижу: она дрожит.

Её губы дрожат, глаза полны слёз, руки не слушаются.

Нет.

Она не заслуживает этого.

Не заслуживает моего страха, моей растерянности, моего бегства.

Последний узел практически срываю с себя. Тело бьёт крупная дрожь, слёзы катятся не переставая — стыдные, беспомощные.

А передо мной она.

На коленях.

В глазах плещется боль, вина.

— Володя… — голос её ломается.

Порывисто прижимаю её к себе. И только теперь замечаю: она задержала дыхание и лишь в моих объятиях делает резкий, судорожный вздох.

— Прости меня, прости, Володя. Пожалуйста, прости…

Постепенно, очень медленно, успокаиваюсь.

Крепче прижимаю её к себе:

— Это ты меня прости, любимая.

Она отстраняется, смотрит прямо в глаза. В её взгляде тревога:

— Скажи, что не так? Ты всегда спрашиваешь, что я чувствую. Теперь ты мне ответь. Вова, что не так?

— Я не мог пошевелиться… Я потерял контроль… Я потерял себя… — голос дрожит, слова даются с трудом. — Я… Малыш, я больной… Я всё разрушаю…

— Нет‑нет, Володенька, ты не больной. Ты просто такой. Это я виновата, не должна была предлагать. Это против твоей природы… — в её голосе слышится вина, но нет осуждения.

— Я должен был тебе довериться. Ты мне доверяешься… — чувствую, как начинаю задыхаться. — Я предаю тебя…

— У всех есть границы и табу. Ты же знаешь это лучше меня. Мы просто перешли в запретную территорию. Ты не предаёшь меня. Слышишь?

Она обнимала меня, гладила, целовала, и постепенно, ощущение собственной беспомощности начало отступать. Её прикосновения были якорями, возвращающими меня в реальность: каждое лёгкое движение пальцев по спине, каждый нежный поцелуй в висок пробивались сквозь пелену ужаса, как первые лучи рассвета сквозь грозовые тучи.

Не знаю, сколько прошло времени. Мы так и сидели на полу, прислонившись к шкафу. Я обнажённый не только телом, но и душой, вывернутый наизнанку этим приступом. А она… она просто была рядом. Согревала. Не спрашивала ничего, не пыталась «исправить», просто дарила своё тепло, своё присутствие, свою безусловную любовь.

Её ладонь легла на мою щёку, и я наконец смог сфокусировать взгляд на её лице. Глаза красные от слёз, но в них нет ни тени осуждения.

Я прижался к ней сильнее, вдыхая родной запах её волос, чувствуя, как бьется её сердце. Постепенно дыхание выравнивалось, дрожь утихала, оставляя после себя лишь сладкую истому и… опустошение. Но это было иное опустошение, нет, не то всепоглощающее ничто, что накрыло меня во время приступа, а скорее покой после бури.

— Прости, — прошептал я, уткнувшись в её плечо. — Я не хотел… не думал, что так выйдет.

— Тише, — она погладила меня по волосам. — Не надо извиняться. Ты не сделал ничего плохого.