— Цвет? — повторяю, наблюдая за её лицом.

— Зелёный… — уже практически рычит она, сжимая простыни до побеления костяшек.

— Уверена? — уточняю, задерживая дыхание.

— Да! — её ответ звучит как вызов, как утверждение своей силы.

Я стираю застывшую каплю воска, и в этот момент замечаю — из‑под шёлковой повязки текут слёзы. Они проступают тихо, неудержимо, но она держится, не сдаётся.

— Василиса. Цвет? — мой голос звучит мягче, почти ласково.

— Я сказала «зелёный»! — её крик полон отчаяния и решимости.

«Она мне доверяет», — эта мысль пронзает меня, заставляя сердце сжаться. Я хочу довести процесс до конца, но медлю, впитывая каждый её вздох, каждый тремор её тела.

Капаю воском на лобок, затем веду дорожку к груди, снова касаюсь сосков — и наконец отбрасываю свечу в сторону. Мои пальцы скользят по её коже, стирая следы воска.

Её руки вцепляются в простыни. Вхожу в нее двумя пальцами, сгибаю под нужным углом, и ее накрывает оргазм.

Мощно, яростно, как никогда прежде.

Вижу, как она выгибается, кричит, а слёзы текут по щекам непрерывным потоком. Я снимаю повязку, смотрю в её глаза — они полны слёз.

Наклоняюсь, нежно, бережно целую её, впитывая её боль, её наслаждение, её доверие.

— Это нормально, тише, это нормально. Так и должно быть, — шепчу, проводя ладонью по её влажному от слёз лицу.

Ложусь рядом, обнимаю её так крепко, как только могу. Её тело дрожит в моих руках, но постепенно напряжение уходит.

Она медленно успокаивается, ее дыхание выравнивается, прерывистые всхлипы стихают один за другим, тело расслабляется в моих руках. В комнате царит мягкий полумрак: лишь ночник у кровати излучает приглушённый тёплый свет, рисуя на стенах плавные, колышущиеся тени. За окном глубокая ночь, слышно лишь редкое шуршание дождя по стеклу, далёкое и убаюкивающее.

Смотрю на неё, слегка отстраняясь. Её лицо в отсвете ночника — бледное, с дрожащими ресницами, приоткрытыми губами, каплей пота у виска. На коже видны следы воска, красноватые отметины, чуть припухшие от тепла.

— Я на секунду, — тихо, почти шёпотом говорю я и бесшумно направляюсь в ванную.

Нахожу плотное, махровое, приятное на ощупь полотенце. Открываю кран, регулирую воду: она льётся ровно, температура — точно такая, чтобы не шокировать чувствительную кожу. Смачиваю ткань, тщательно отжимаю. В воздухе остаётся лёгкий влажный шлейф, почти неощутимый, с тонким запахом чистой ткани.

Возвращаюсь к ней.

Она лежит в той же позе — на боку, колени слегка подтянуты, пальцы слабо сжимают край покрывала. Её грудь поднимается и опускается в медленном, всё более ровном ритме.

Аккуратно протираю чувствительные места, мои движения медленные, бережные, почти ритуальные. Влажное полотенце скользит по коже нежно, снимая остатки воска, остужая разгорячённые участки. Каждый раз, закончив с очередной зоной, я наклоняюсь и нежно целую красные отметины. Лёгкие, почти невесомые прикосновения губ, будто запечатываю каждый след своей заботой. Запах её кожи, смешанный с тёплым ароматом воска и влажного полотенца, наполняет меня тихой, глубокой нежностью.

— Володя, прости… Что я так… Разревелась… Я не знаю почему… — её голос дрожит, звучит приглушённо, словно сквозь вату. В глазах плещется растерянность и стыд, слёзы всё ещё катятся по щекам, блестят в свете ночника. Одна капля медленно скатывается по виску, и я осторожно стираю её большим пальцем.

Присаживаюсь рядом, беру её за руку, согреваю её холодные пальцы в своих. Касаюсь тыльной стороной ладони её щеки — кожа горячая, влажная, но уже не пылает, как несколько минут назад.

— Зато я знаю, Василиса. Посмотри на меня. Слёзы — это нормально. Особенно для первого раза. Потому что боль вызывает эмоции, обостряет чувства…

Не перестаю её гладить и целовать, мои ладони скользят по плечам, рукам, спине, рисуя успокаивающие круги. Пальцы ощущают каждую неровность, каждое едва заметное подрагивание мышц. Время от времени касаюсь губами её кожи лёгкими, почти невесомыми поцелуями, оставляющими после себя ощущение тепла и защищённости. Её дыхание постепенно синхронизируется с моими движениями, становится ровнее, глубже.

— Но скажи, что ты чувствуешь не тут, — мягко кладу ладонь на её грудь, где всё ещё часто бьётся сердце, ощущаю его бешеный ритм под своей рукой, — а тут, — осторожно перемещаю руку ниже, к низу живота, чувствую, как под моими пальцами напрягается и расслабляется кожа.

Она закрывает глаза, прислушивается к себе. Пауза затягивается — в ней вся сложность пережитого. Потом, всхлипнув, тихо произносит:

— Сначала мне понравилось… Это… Это… Было очень возбуждающе… Но когда сильнее… Нет… Я не хотела остановиться… Хотела больше… Сильнее… А потом меня накрыло… И… я никогда ничего подобного не чувствовала… Но я не могу успокоиться…

Я крепко, но бережно прижимаю её к себе, туда, где моё сердце бьётся ровно и уверенно. Чувствую, как её грудь прижимается к моей, как её дыхание согревает мою шею, как слёзы просачиваются сквозь ткань рубашки. Обнимаю её так, чтобы она ощутила всю твердость этой опоры, всю глубину моего присутствия. Её пальцы вцепляются в мою одежду, словно она боится, что я исчезну, но я держу её крепко, не позволяя ни на миг усомниться в своей близости.

— Я всё испортила, прости меня… — шепчет она, уткнувшись в моё плечо. Её голос дрожит, слова перемежаются с тихими всхлипами.

Немного отстраняю её, заглядываю в глаза. В них — смесь страха, стыда и робкой надежды. Протягиваю руку, осторожно стираю большим пальцем очередную слезинку, задержавшуюся на её нижней реснице.

— Малыш, смотри. Я не разделся. Даже не снял рубашку. Как думаешь почему?

Она молчит, только смотрит, а в её взгляде ожидание, лёгкая растерянность. Её губы чуть подрагивают, дыхание всё ещё неровное, но в нём уже меньше паники, больше поиска опоры.

— Потому что знал, что так будет. Сегодня будет хорошо, но это будет по‑другому.

Она опять всхлипнула, ресницы дрогнули, по щеке скатилась ещё одна капля. Я поймал её губами, впитав эту соль, эту искренность.

— Иди сюда, — снова обнимаю её, укрываю своим теплом, своим присутствием. Прижимаю так близко, что почти перестаю различать, где кончается её тело и начинается моё. Её голова ложится на моё плечо, волосы щекочут шею, дыхание становится глубже, ровнее. За окном всё так же тихо шуршит дождь, а в нашей маленькой вселенной — только тепло, тишина и биение двух сердец.

М.А.Врубель. Тамара и Демон. 1890-1891

М.А.Врубель. Танец Тамары. 1890-1891

Глава 23. Василиса.

В его мире даже тень имеет голос. Она рассказывает о том, что скрыто за кадром, о мыслях, оставшихся несказанными, о чувствах, спрятанных за взглядом. Он не изображает людей — он показывает, что они скрывают за молчанием.

Я держу чашку кофе, которую мне вложил в руки мой умопомрачительный мужчина. Аромат свежесваренного напитка мягко обволакивает, возвращая в реальность, после вчерашней бури чувств это почти медитация.

Я до сих пор не могу осознать, что это такое было вчера.

Но это было.

И это было прекрасно.

Мощно, сильно, искренне.

Вспоминаю, как он держал меня, как согревал своим телом, как каждое его слово становилось якорем в хаосе эмоций. А как он потом меня прижимал к себе… Я чувствовала себя такой нужной. И сейчас до сих пор чувствую, это ощущение не уходит, оно живёт внутри, тёплое и настоящее.

Сижу на кухонном стуле, обхватив ладонями горячую чашку. Утренний свет пробивается сквозь лёгкие занавески, рисует на столе причудливые узоры. В этой игре света и тени таится особая магия: она выхватывает из полумрака детали — блеск серебряной ложечки на блюдце, лёгкую рябь на поверхности кофе, едва заметные морщинки на моей ладони. Тени скрывают лишнее, создавая интимное пространство, где есть только я, этот миг и аромат кофе.