Продержаться ещё месяц…

Задача почти невыполнимая.

Видеть её каждый день в академии, ловить взгляд среди толпы студентов, знать, что она рядом, и не выдать себя. Не показать всем, как она завладела каждой клеточкой моего существа. Я осторожно погладил её по спине, она инстинктивно прильнула ближе, доверчиво уткнувшись носом в шею. Это хрупкое, драгоценное доверие сжимало сердце тисками.

Поднявшись с предельной осторожностью, чтобы не потревожить сон, я взял её на руки. Она даже не проснулась, лишь улыбнулась во сне, будто чувствовала: она в безопасности. Отнёс в спальню, уложил на подушки, лёг рядом, обняв так, чтобы даже во сне она знала, что я здесь.

Утро ворвалось в наш мир назойливым вибрационным сигналом.

Мой телефон.

Проклятие.

Шепнув «дьявол», я выскользнул из постели и метнулся на кухню.

— Да! — бросил в трубку, ещё не отдышавшись.

— Володь, ты хоть знаешь, какое сегодня число? У нас открытие в субботу! — голос коллеги ударил, как хлыст.

— Я выпал из реальности на неделю…

— Это не оправдание! Ты сделал схему развески? Ты дописал последнюю работу, о которой говорил?

— Нет, я же говорю — выпал!

— Володь, это серьёзно! Ты готовил эту выставку два года, и если ты сейчас не доведёшь всё до конца…

— Я понимаю. Дай мне пару дней.

Я положил трубку, провёл ладонью по лицу. Время сжималось в тугую пружину.

— Что‑то случилось? — её голос, нежный и сонный, коснулся меня, как лёгкий ветерок. Она подошла сзади, руки мягко обвили талию, подбородок упёрся в плечо.

— Всё нормально. У меня выставка в субботу должна открыться… А я…

— А ты со мной… — тихо закончила она, словно прочитав мысли.

— А я с тобой… — уткнулся в её макушку, вдыхая аромат волос. — Нам пора собираться. После занятий я тебя заберу, поедем в мою мастерскую.

— Ммммм… Тайное логово… Жду с нетерпением, — её улыбка обожгла теплом.

День прошёл как в тумане — так же, как и вся последняя неделя. Мысли разбегались, цепляясь за образы: её смех, взгляд, прикосновение. Я пытался сосредоточиться на делах, но сознание снова и снова возвращалось к ней. К тому, как она одним движением руки способна растопить любую тревогу.

До начала сессии ещё две недели, но у моей Василисы всё готово. Я дал ей дополнительное задание: написать композицию в стиле любимого художника. И я знал, кого она выберет. По крайней мере, я очень на это надеялся. И она, конечно же не разочаровала. Взяла тему врубелевских иллюстраций, это будет бесподобно…

Но мне самому нужно было дописать полотно. Выставка послезавтра, а я ещё не закончил. Время истекало, как песок сквозь пальцы.

Я не мог не смотреть на неё.

И, кажется, все это замечали.

Но я ничего не мог поделать, она была везде: в мыслях, сердце, каждом ударе пульса. Её присутствие превращало воздух в густую, тягучую субстанцию, которой невозможно надышаться.

Эта неделя тянулась бесконечно.

Я не звал её к себе, не предлагал приехать, хотя всё существо рвалось навстречу. Нужно было дописать центральный портрет. И ей подготовиться к последней сессии.

Мы балансировали на грани: два человека, связанных невидимой нитью, но вынужденных держать дистанцию.

***

В пятницу день выдался особенно тягучим, словно время нарочно замедлило ход, издеваясь над моим нетерпением. Занятия тянулись бесконечно, но в голове билась лишь одна мысль:скоро я её увижу. Наконец последний звонок и я, не дожидаясь, пока студенты покинут аудиторию, срываюсь с места.

Свобода! Радуюсь так, точно это я вчерашний школьник, а не умудренный опытом профессор.

Пусть я смертельно устал, но это ничто по сравнению с тоской, что грызла меня все эти часы.

Лечу к ней пулей прямо из академии, без предупреждения, без лишних слов. Только жажда её присутствия, только желание утонуть в её тепле.

Звонок в домофон:

— Да?

— Это я.

Лифт застрял где‑то наверху , как нарочно, в самый неподходящий момент.

Не жду.

Взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступени.

Лёгкие горят, сердце колотится о рёбра, но это неважно.

Главное — скорее увидеть её, коснуться, вдохнуть её запах.

Дверь приоткрыта.

Уже знаю, что увижу, но всё равно внутри всё сжимается от предвкушения.

Вхожу.

Да…

Моя девочка.

Стоит в покорной позе, глаза горят, грудь вздымается, будто она и сама только что бежала мне навстречу. В этом её ожидании целая вселенная, в которой я хочу потеряться.

Сбрасываю обувь, подхожу вплотную. Поднимаю её лицо за подбородок, всматриваюсь в глаза — в них и нежность, и азарт, и безграничное доверие. Улыбаюсь:

— Моя хорошая…

Сажусь на диван, смотрю на неё, чувствуя, как внутри нарастает волна — неукротимая, жаркая.

— Ползи ко мне.

И она ползёт — красиво, грациозно, словно кошка, идущая к хозяину. Каждое её движение — вызов, обещание, исповедь.

Я знаю: сегодня сорвусь.

Завтра она должна уехать к родителям, но им придётся подождать.

Завтра открытие выставки, и она будет со мной. Пусть ещё не сказала «да», но скоро скажет.

Обязательно скажет.

Я захватил кое‑что из своего арсенала для сегодняшнего вечера. Но это позже. Сейчас она здесь — на коленях, в моей любимой позе. Она в ней прекрасна. Её взгляд, даже скрытый покорностью, полон доверия, такого чистого, такого хрупкого, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты умница, — шепчу, и она тает, словно воск в моих руках.

Встаю, поднимаю её, целую, каждое прикосновение губ, каждый вздох становятся обещанием большего.

Беру на руки и несу в спальню.

Внутри — нервный трепет.

То, что я задумал, не просто прелюдия.

Это откровение.

Исповедь тела.

Быстро раздеваю её. Её одежда падает на пол, обнажая мягкие изгибы, шелковистую кожу, волнистые волосы до плеч, которые сейчас рассыпаются по покрывалу, словно шёлковый водопад. Она прекрасна до боли, до перехваченного дыхания.

— У тебя есть чем завязать глаза? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она кивает, в глазах — азарт, предвкушение. Перекатывается по постели, достаёт шёлковый платок.

— Ты помнишь, что нужно сказать, если будет слишком? Сегодня будет… слегка больно, — предупреждаю, всматриваясь в её лицо.

На нём нет страха, только удивление и горячее предвкушение.

— Если будет слишком, я скажу «красный», — шепчет она.

— Молодец, — отвечаю и завязываю ей глаза.

Шёлк ложится мягко, но решительно — граница между обыденностью и тем, что ждёт нас впереди.

Её дыхание учащается, но она не дрожит.

Она готова.

Я продолжаю медленно, почти невесомо гладить её тело, словно рисую невидимые узоры на тёплой коже. Мои губы следуют за пальцами: лёгкие поцелуи, едва ощутимые укусы, снова поцелуи, череда прикосновений, от которых её дыхание становится прерывистым.

Щелчок зажигалки разрезает тишину. Пламя вспыхивает, дрожит, отбрасывая зыбкие тени на стены. Я держу свечу над её животом, выжидаю мгновение и первая струйка воска падает.

Она вздрагивает, ахает, но не отстраняется.

— Цвет? — спрашиваю, всматриваясь в её лицо.

— Зелёный, — выдыхает она, сжимая пальцами край покрывала.

Я капаю ещё, теперь больше, увереннее. Воск ложится на грудь, застывает горячими каплями. Она вскрикивает, но не вырывается, только выгибается навстречу боли и наслаждению.

— Цвет?

— Боже, зелёный… — её голос дрожит, но в нём нет ни тени сомнения.

Мои губы находят её соски, сначала нежно обводят контуры, потом слегка прикусывают, тут же целуя болезненные места. Контраст холода и жара, нежности и боли заставляет её задыхаться от ощущений.

Перемещаюсь ниже, к бёдрам. Осторожно раздвигаю их, держу свечу над внутренней стороной бедра. Капля воска падает — она кричит громче, её тело содрогается, но она не произносит заветное слово.