Мои движения становятся резче, настойчивее, ритм теряет размеренность, превращаясь в громовой перекат, от которого гудит в висках. Она прижимается ко мне всё теснее, податливо изгибается, движется навстречу с такой же неистовой потребностью. Наши тела говорят без слов на языке огня, на языке безумия.

Это уже не секс. Это вихрь чувств, ураган, сметающий всё на своём пути. Я нуждаюсь в ней так, что больно в груди. Я требую её каждой клеточкой, каждым вдохом. Я хочу поднять её на небеса, показать, каково это парить в ослепительной вспышке наслаждения.

И она взлетает.

Тело содрогается в пульсирующих всплесках наслаждения.

Она кричит в голос, не сдерживаясь, не прячась: — Да, да, да!

Её крик, как музыка, как гимн этому мгновению.

— Моя девочка, моя сладкая… — выдыхаю я, чувствуя, как внутри нарастает волна, как всё тело напрягается в последнем порыве.

Я догоняю её, сливаюсь с её пиком, отдаюсь потоку. Мощные толчки — последний аккорд, разряд, пронзающий до самых кончиков пальцев. Наполняю её собой, заявляю право на это мгновение, на неё, на нас.

Прижимаюсь к ней всем телом, ощущая, как её дрожь постепенно стихает, как её дыхание становится моим. Обнимаю крепко, боюсь, что она исчезнет, растворится в воздухе. Её кожа горячая, влажная, такая родная.

Шепчу на ухо, едва касаясь губами нежной кожи:

— Я люблю тебя.

Глава 21. Василиса.

Он не рисует целые истории. Он даёт разглядеть частицу, в которой — весь мир: каплю воды на краю стакана, складку на рукаве, блик на стекле. Так рождается магия: самое обычное оказывается самым сокровенным.

Мы лежали, утопая в мягком свете угасающего дня, два переплетённых силуэта на фоне янтарного заката. Наши руки сплелись, словно ветви древних деревьев, создающих единый узор жизни. Он провёл костяшками пальцев по моей щеке, прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, но в нём читалась безмерная нежность.

— Ты как? — спросил он, и голос его звучал, как далёкая мелодия скрипки.

Я улыбнулась:

— Всё прекрасно. Ты всегда спрашиваешь, как я себя чувствую…

В его глазах мелькнула тень беспокойства.

— Доверие и честность, ты помнишь? Я не могу не спросить. Особенно когда открываю для нас что‑то новое.

Я рассмеялась, и смех мой рассыпался по комнате, как хрустальные бусы:

— Ну, честно говоря, это было не совсем новое. Не смотри так на меня. Такой безудержный любовник у меня, конечно, впервые, а вот это… — я слегка коснулась своих ягодиц, — у меня уже было.

— Ты не говорила.

— А ты не спрашивал.

— У тебя был опыт с пробкой или…

— И то, и то, — мягко прервала его я.

Он приподнялся, навис над мной, и взгляд его пронзил, как луч света сквозь густую листву. В нём читалась жажда понимания, желание проникнуть в самую суть моих ощущений.

— И как… Ты к этому относишься? — наконец произнёс он, выталкивая слова из глубины души.

— Я думала, ты изучил мой опросник.

— Да, но это другое. Когда ты пробуешь что‑то впервые, ощущения могут измениться. А тут ты уже знаешь, чего ждать.

Я провела пальцем по его скуле, ощущая тепло кожи:

— Володь, с тобой я никогда не знаю, что меня ждёт. Даже в самых простых вещах. Ты одним сообщением можешь выбить меня из равновесия на целые сутки. Поэтому я не могу представить, что почувствую, когда ты возьмёшь меня так. Мой опросник у тебя, и там ничего не поменялось. Я хочу испытать с тобой всё, что отметила. Я не ставила галочки бездумно.

Его губы нашли мои — резкий, сметающий поцелуй, от которого мир закружился в вихре чувств. Только он умел так целовать, будто забирал всю меня, не оставляя ничего позади.

— Я тебе говорил, что ты совершенна?

— Да, и не раз, — смеясь, призналась я.

Когда небо за окном вспыхнуло алым, я приподнялась:

— Профессор, вы не против, если я приму душ?

— Не против, но пробку не трогай. Поняла?

— Конечно, Владимир Семёнович.

Выйдя из душа, я увидела его на балконе, он стоял, опершись на перила, в домашних штанах, с голым торсом, босиком. Его силуэт рисовался на фоне сумерек, словно картина мастера, запечатлевшего мгновение тишины. Город внизу тонул в мягких тенях, а небо переливалось оттенками лилового и золотого.

Я подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к тёплой спине.

— Дашь мне что‑то накинуть?

Он обернулся, кивнул:

— Рубашка или футболка?

Я игриво подмигнула:

— А что ты хочешь?

— Я бы предпочёл, чтобы ты ничего не надевала, но если выбирать… Рубашку.

В руках у него была тёмно‑синяя — её ткань казалась бархатной.

— У тебя всё в тёмных тонах, — заметила я, проводя рукой по шву.

Он лишь пожал плечами, и в этом движении читалась загадочность:

— Я тёмная лошадка. Есть хочешь? У меня ничего нет, надо заказывать. Что предпочитаешь?

— А, — махнула я рукой, — я всеядна. А ты?

— Индийская кухня?

—Неожиданно. Но раз у нас атмосфера доверия… — я склонилась над ним; он сидел в кресле на балконе, и его глаза отражали последние лучи заката. — Вот Индию я как раз бы не взяла себе.

— А что ты любишь?

— Всё остальное, — снова хихикнула я. — Вся Азия: китайская, японская, вьетнамская, тайская, корейская кухни. Европа — больше «да», чем «нет». Италия… Не всё и не везде… О! Я знаю, что мы и где закажем! Доверяешь? Будет вкусно, правда.

Он притянул меня к себе на колени, и его дыхание коснулось моего уха, как шёпот ветра:

— Я доверяю тебе гораздо больше, чем свой ужин.

— Отлично. Есть одна итальянская кафешка, у меня там подруга работает администратором. У них как в Италии, ну почти. Максимально близко.

— Подруга? Лида?

— Ага, Лидок. Ты не против?

Он покачал головой, а я уже набирала номер Лиды.

— Привет. Ты сегодня работаешь?.. Отлично. Оформишь заказ на себя, а я тебе денежку переведу… На двоих… Что? Ну ты сама лучше всегда знаешь… Мы голодные?.. Да, мы голодные… Нет… Лида! Ладно, хорошо… Нет, не ко мне… Да, сейчас скину, а ты скинь сумму… Спасибо, дружище. И я тебя целую.

Я положила трубку.

— Что?

Он смотрел на меня как‑то странно, словно пытался запечатлеть каждый миг, каждую черту моего лица.

— Я не смогу долго скрывать своё к тебе отношение…

— А надо? Мне, если честно, всё равно, кто что скажет… Только потенциально родители будут против.

— Меня могут уволить… Если протянем до конца сессии, за лето можем что‑то придумать.

— Значит, протянем. Ой, адрес! Какой у тебя адрес?

Через пятнадцать минут мне пришло сообщение от Лиды с суммой заказа. Естественно, он сам сделал перевод. И тут же от неё:

«Владимир Семёнович В? Васёк, ты серьёзно? Нет, ты просто обязана мне потом всё рассказать!!!»

«Расскажу, спасибо ещё раз.»

Он включил музыку, мягкие, обволакивающие мелодии, словно шёлковые нити, оплетающие наше пространство. Открыл вино, и рубиновый напиток в бокалах отражал последние блики заката.

Мы сидели на балконе, в кресле, вдвоём, переплетая наши тела, наши взгляды, наши дыхания. Мир казался таким простым и таким правильным, как картина, где каждый штрих, каждый оттенок, каждый полутон говорил о том, что мы нашли друг друга в бесконечном хаосе вселенной.

Глава 22. Владимир.

Он не рисует тела — он лепит энергию, заключённую в форме. Его персонажи — не анатомические типы, а сгустки внутреннего огня, где плоть становится проводником для выражения душевных порывов. Даже в самых реалистичных портретах чувствуется, что перед нами не просто человек, а его душа, явленная через материю.

Она уснула у меня на груди — тихо, доверчиво, словно котёнок. Её дыхание едва заметно согревало кожу, мягкие волосы щекотали плечо. В эти мгновения мир сужался до размеров наших объятий, до биения двух сердец, слившихся в едином ритме. Чувства переполняли меня — такие мощные, что казалось, они вот‑вот прорвут тонкую оболочку самоконтроля.