Глава 16. Владимир.

В каждом мазке читается не описание, а переживание. Он не иллюстрирует сюжеты, а передаёт состояние — боль, восторг, отчаяние, любовь — через фактуру, цвет, линию. Его живопись — это исповедь, высказанная языком красок, где каждый элемент несёт эмоциональную нагрузку.

Я стоял посреди склада. Руки дрожали, не от слабости, а от странного, рвущего изнутри напряжения.

«Зачем я это сделал? Зачем это сказал?»

Мысль била наотмашь.

А если напугал?

Если перегнул?

В голове вспыхнули её глаза — не испуганные, нет, но… внимательные.

Оценивающие.

Принимающие?

Провёл рукой по лицу, с силой растирая кожу. Боже, с ней я вообще слетаю с катушек. Всё рациональное, выверенное годами, отстроенное — в клочья. Остаётся только это: жар, дрожь, желание.

«Мы увидимся только в воскресенье. Я сам‑то выдержу?»

Закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Воздух пах пылью, деревом, остатками нашего безумия.

«Так, стоп. Я это сделал потому что так надо. Потому что я так хотел. А она приняла правила игры. Так пусть узнает сейчас все последствия — пока не поздно».

Резкий звонок — напоминание: следующее занятие.

Я здесь по делу.

Постановка.

Реквизит.

Нужно собраться.

Собрал всё, что задумал, и направился в мастерскую.

В аудитории — первокурсники.

Шумные, взбудораженные, в предвкушении первых просмотров. Ещё не знают, что искусство — это не только восторг, но и пот, и боль, и бесконечная шлифовка. Они спорят, перебивают друг друга, пытаются доказать правоту. Не люблю первогодок, слишком много эмоций, мало понимания.

А я… я постоянно возвращаюсь мыслями к тому столу. К моим рукам на её коже. Помню тепло. Пульсацию. Дрожь. Помню, как подогнулись её ноги, когда я…

— Владимир Семёнович, а вы можете подойти ко мне? Не могу добить этот глаз.

Девочка, лет девятнадцать, румяная, с горящими глазами. Рисует голову Аполлона. Не простой мотив, но необходимый.

Иду, помогаю, руковожу, направляю. А сам мыслями опять там. В полутёмном складе. В её проглоченных стонах. В её безусловной покорности.

«Когда я разрешу…»

Перерыв между занятиями.

Кофе из автомата — горький, как моё настроение.

Глотаю, не чувствуя вкуса.

Меня уже всё это не будоражит.

Я презираю сам себя.

Беру телефон.

Пусто.

Не пишет.

«Занята? Она дома. У неё свободный вечер. Или ушла с друзьями? Не могу не знать, что с ней».

Пишу первый:

«Ты дома?»

Ответ приходит мгновенно:

«Да.»

«Как ты? Что чувствуешь?»

«Всё тело горит, и твой укус ноет.»

Откладываю телефон. Хорошо. Она мне отвечает. Она дома. С ней всё нормально. У меня немного отлегло.

Опять вибрация.

«Володя, я хочу тебя.»

Я чуть не застонал в голос — вокруг студенты, вечерние курсы, шум, разговоры. Сжимаю зубы, заставляю себя улыбнуться. Она просит, в первый раз говорит что сама хочет, значит я делаю все как надо.

Решаю с ней поиграть. Она сама напрашивается.

«Вспомни, как я пахну. Вспомни, как я дышу. Как касаюсь твоей спины, бёдер. Как вхожу в тебя. Вспомнила?»

«Да… Володя, приезжай, пожалуйста.»

Хочу сорваться к ней. Нет. Нельзя. Правила есть правила.

«Нет. Увидимся в воскресенье. И я запрещаю тебе себя трогать. Не смей. Я узнаю и тогда ты не заслужишь похвалы, только наказание. Ты всё поняла?»

Отправляю.

Жду.

Молчит.

Слишком долго.

Начинаю нервно барабанить пальцами по колену.

Наконец:

«Я поняла вас, Владимир Семёнович.»

«Умница.»

Всё. Финиш. Приплыли.

Я посреди занятия. Вокруг — студенты, мольберты, незаконченные эскизы. А я… возбуждён и запрещаю своей женщине мастурбировать.

«Куда я качусь?»

Эта мысль бьёт с размаху, но тут же растворяется в другом: в её«Я поняла вас, Владимир Семёнович».

В груди тугой узел.

Желание.

Власть.

Страх.

Удовольствие.

Всё смешалось.

Смотрю на часы.

До воскресенья ещё так далеко.

Но я знаю: эти дни будут нашими.

Полностью.

Без остатка.

Глава 17. Василиса.

В его живописи нет суеты. Здесь важно не событие, а состояние: ожидание письма, размышление у окна, мгновение перед словом. Он не иллюстрирует жизнь, а выхватывает из неё то, что обычно остаётся незамеченным.

«Не смей себя трогать».

Эти слова пульсируют в голове, будто вбиваются молотком в виски. Он это серьёзно? Конечно, серьёзно, он никогда не шутит в таких вещах... А стоило ему написать это, как желание стало почти нестерпимым, каждая клеточка кожи пульсирует, требуя прикосновения.

Я уже выпила полбутылки вина. Глупо, наивно надеялась, что поможет хоть немного ослабит этот накал, отпустит хватку. Не помогло. Только сделала контроль над собой ещё хрупче, словно я балансирую на краю пропасти, а ветер всё сильнее раскачивает опору под ногами.

Что ещё помогает?

Душ!

Прохладная вода, скользящая по разгорячённой коже…

Нет!

Он запретил.

Я застонала, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Боль — слабая, жалкая попытка переключить внимание.

Не срабатывает.

Не усну.

Ни за что не усну в таком состоянии. Тело как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Время — 22:34. Поздно, но не критично. Дрожащими пальцами набираю номер сестры.

— Привет. Не отвлекаю? Систер… Я сейчас взорвусь, приезжай, пожалуйста. Мне нужна помощь. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

В голосе сквозит отчаяние, почти паника. Знаю, что она поймёт: мы всегда чувствовали друг друга без слов.

— Василёк, что случилось? — её голос мгновенно становится настороженным, собранным. Она уже готова действовать.

— Я не могу по телефону. Это из‑за него.

— Из‑за твоего препода? У вас опять закрутилось? Или ты страдаешь по нему в одиночестве?

Молчу. Внутри вихрь противоречий: стыд, возбуждение, страх, восторг. Всё смешалось в один густой, душный комок, который не даёт дышать. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Выдыхаю. И наконец выдавливаю:

— Ариш, мы … трахались.

— Через десять минут буду.

Эти слова дают мне крошечную точку опоры. Хожу по комнате, меряю шагами пространство между диваном и окном. Мысли скачут, в висках стучит: «Что теперь? Как это объяснить? Как вообще это всё случилось?»

Десять минут тянутся как час. Наконец раздается звонок домофона. Бросаюсь к двери, жду, прильнув к глазку. Ариша залетает в квартиру раскрасневшаяся, с прядями волос, выбившимися из хвоста. С порога обнимает крепко, почти до боли.

— Василёк, как это случилось? Что с тобой? Он тебя обидел? На тебе лица нет!

И тут я сдаюсь. Плечи содрогаются, слёзы прорываются наружу , сначала робко, потом потоком. Рыдаю у неё на плече, всхлипываю, цепляюсь за её свитер.

— Нет‑нет, что ты, всё хорошо…

— Тогда почему ты ревёшь?

— Потому что всё слишком сильно. Слишком… ярко. Слишком остро. Я не могу это удержать внутри.

Она молча гладит меня по плечу, пока я пытаюсь выровнять дыхание.

— Расскажешь?

Киваю.

Мы садимся на диван.

И я начинаю говорить.

Вываливаю всё — без утайки, без попыток смягчить или приукрасить. Рассказываю, как всё началось, как он держит меня на грани, как одно его слово может заставить меня гореть изнутри.

Вижу, как по ходу рассказа меняется её лицо: сначала недоумение, потом осознание, потом мелькает лёгкая растерянность. Когда замолкаю, она долго смотрит на меня, молчит, а потом резко встаёт.

— Так. Мне надо выпить.

Нервно смеюсь. Она наливает себе бокал вина, выпивает залпом. Ставит бокал на стол, поворачивается ко мне.