Вздыхаю… звук тихий, почти неслышный, но он улавливает.

Он притягивает меня к себе:

— Что такое, малыш?

И вот опять перемена: теперь я «малыш», а не «Василиса». Значит, мы опять на «ты». Я переплетаю свою руку с его, правой. Показываю на обручальное кольцо и спрашиваю:

— Не объяснишь?

Он смотрит внимательно, его глаза, как два тёмных омута, в которых тонут слова. Потом говорит:

— Нет. Не сейчас. Но в последний год моей жизни у меня только одна женщина. И это ты.

— Не могу решить… — задумываюсь я. — Мне сейчас обижаться или радоваться?

Он снова засмеялся, второй раз за утро, так чисто и искренне, что я замерла в изумлении, побоявшись спугнуть мгновение. Звук его смеха, как солнечный блик на воде, мимолетный и драгоценный.

— Я расскажу когда‑нибудь. Позже. Когда пойму, что готов. Когда буду уверен, что ты поймёшь всё правильно.

— Хорошо, — и опять прижимаюсь к нему, кладу голову на грудь.

Тут часы бьют семь утра — звук гулкий, торжественный, как из старинного собора. Я от неожиданности вскидываюсь. Настоящие часы с боем… Кто сейчас такие вообще хранит?

— Пора собираться, — командует он. — Тебе нужно заехать домой?

— Ой, да. У меня с собой ничего, вчера только лекции были. А сегодня и живопись, и рисунок…

— Тогда давай живее. Собирайся, поехали.

— Может, прогуляем? — взмолилась я, глядя на него снизу вверх.

— Я бы с удовольствием, но сегодня у меня помимо вас ещё три курса и вечерники. Я закончу только около девяти вечера.

Мой протяжный вздох, как последний аккорд печальной мелодии.

— Значит, мы сегодня не увидимся? Ну, я имею в виду вечером, не на занятии.

Он прижался лбом к моему лбу, его дыхание тёплое, родное:

— Давай сегодня сделаем перерыв. Я очень хочу провести с тобой ночь. Но я знаю, какой я по пятницам выжатый. Просто рядом спать я не смогу, надеюсь, ты меня понимаешь. Увидимся в субботу, можем провести вместе весь день.

— Я понимаю, но и в субботу не получится. У нас по субботам семейный день. Мы с сестрой ночуем у родителей.

— Хорошо, значит, успеем соскучиться, — и лукаво улыбается, но в глазах — лёгкая грусть, как тень от облака на ярком солнце.

Глава 15. Василиса.

В его картинах нет случайных взглядов. Каждый — признание, каждый — воспоминание, каждый — намёк на то, что осталось за кадром. Он не рассказывает истории, а создаёт пространство для их рождения в воображении зрителя.

Кажется, мы потихоньку начинаем приспосабливаться, совместные пары пролетают почти незаметно. Всё выглядит почти как раньше: те же мастерские, те же студенты, те же наброски.

Только мы почти не говорим. За нас говорят лёгкие, мимолетные, но многозначительные прикосновения.

От этого мне кажется, что все уже всё знают.

На третьей паре (Теория цвета) на телефон приходит уведомление. Результаты анализов, которые я сдала позавчера. Глаза быстро пробегают по строкам: всё отрицательно. Сердце ёкает от облегчения. Перенаправляю ему сообщение.

Через мгновение ответ:

« Знаешь, где склад реквизита?»

« Конечно.»

Это этажом выше, помещение, набитое всем, что только можно придумать для постановок. Гипсовые головы с безмятежными лицами, искусственные фрукты, разнообразная посуда, драпировки всех оттенков… Воздух пропитан запахом пыли и старых вещей.

«Там, через 5 минут.»

Моя рука взлетает вверх:

— Можно выйти?

И не дожидаясь ответа, выскакиваю из аудитории. Бегом поднимаюсь по лестнице, пролетаю длинный коридор и, запыхавшись, замираю на пороге.

Он стоит у полок, перебирает предметы, видимо, подбирает вещи для постановки.

— Заходи, закрой за собой дверь на ключ.

Захожу, поворачиваю ключ, тихий щелчок отделяет нас от остального мира. Разворачиваюсь и меня накрывают его губы. Горячие, требовательные.

Он приподнимает меня, я обвиваю его ногами за талию. Он усаживает меня на стол, заваленный разным хламом: гипсовыми деталями, обрывками тканей, забытыми эскизами.

— Мы так и не поговорили. Ты пьёшь таблетки?

— Да, постоянно. Уже не один год, — отвечаю, глядя ему в глаза.

— Хорошо.

Резким, почти рваным движением он разворачивает меня к себе спиной. Я чувствую, как его горячие, твёрдые пальцы цепляются за пояс джинсов, одним махом стягивают их вместе с бельём. Ладонь тяжёлым, властным нажимом давит на спину и я невольно выгибаюсь, прижимаюсь грудью к шершавой поверхности стола. В нос тут же бьёт густой, застоявшийся запах пыли, древний, сухой, смешанный с запахом дерева и нашего разгорячённого дыхания. Не выдерживаю — чихаю.

Он усмехается. Этот короткий, низкий звук прокатывается по спине мурашками… не страха, а острого, почти болезненного предвкушения. И в ту же секунду он резко входит в меня.

Я вскрикиваю, звук вырывается сам, неконтролируемо. Но его рука тут же вплетается в мои волосы, тянет назад, заставляя запрокинуть голову. Его горячие, сухие губы касаются мочки уха, и он шепчет:

— Тише.

Замолкаю.

Сжимаю зубы, потом губы, потом кулаки.

Хочется кричать, выгнуться, вцепиться в край стола до боли в пальцах. Но я держу себя, сдерживаюсь, растворяясь в этом странном, пьянящем сочетании боли и наслаждения.

Он тоже молчит. Только тяжёлое, рваное дыхание касается моей шеи. А в тишине, кроме этого, слышен лишь скрип старого стола под нами и глухие, ритмичные удары наших тел. Каждый толчок отдаётся во мне волнами, сначала где‑то глубоко внутри, потом растекается по всему телу, накатывает, как прилив, от которого невозможно убежать.

Когда я кончаю, приходится впиться зубами в собственный кулак, иначе крик вырвется наружу, разорвёт эту хрупкую грань между нами и миром за дверью. Ноги подкашиваются, отрываются от земли, я теряю опору, растворяюсь в этом мгновении. И в тот же миг я чувствую, как он достигает пика, горячие, пульсирующие толчки внутри меня, его судорожный выдох у моего виска. И он тоже кусает, но не кулак, а мое плечо ближе к шее, не больно, но ощутимо.

Он не торопится отстраняться. Я ощущаю на себе его тяжёлый, изучающий, почти осязаемый взгляд. Медленно оборачиваюсь, да, он смотрит. Смотрит туда, где тонкая струйка вытекает из меня, оставляя влажный след на бедре. Его пальцы, те самые, что только что держали меня, направляли, управляли, теперь осторожно смахивают эту каплю, растирают её по моей коже. Движение медленное, почти нежное, но от этого ещё более властное.

Потом, так же неторопливо, он натягивает на меня трусики, джинсы. Ткань касается разгорячённой кожи, и я вздрагиваю — слишком контрастно, слишком остро. Он прижимает меня к себе, и его дыхание снова касается уха, когда он рычит:

— Ты будешь ходить два дня так, истекая моей спермой, поняла? Не смей мыться, пока не разрешу. Скажи, что поняла.

Разворачиваюсь.

Смотрю в его холодные, металлические глаза, в глубине которых пляшут нечитаемые искры.

Сглатываю, чувствуя, как сухость в горле стягивает глотку.

Тихо, почти беззвучно шепчу:

— Я поняла вас, профессор.

И в этот момент (резко, грубо, как удар) раздаётся звонок с пары. Будничный, равнодушный звук, возвращающий нас в реальность. Он отступает, поправляет одежду, словно стряхивает наваждение. Подходит к полке, берёт гипсовую голову, начинает её изучать, но я вижу, как дрожат его руки. Как пальцы сжимают холодный гипс, словно ищут опору. Как его грудь всё ещё вздымается чуть чаще, чем нужно.