А она…

Она бриллиант.

Светится изнутри, творит, вдохновляет. У неё талант, характер, воля. Она взлетит, если не мешать. Если не тянуть вниз своим страхом, своей потребностью держать её рядом.

Я смотрю на неё спящую, такую беззащитную, такую настоящую, и понимаю: единственный шанс для неё — уйти.

Пока не поздно. Пока это ещё не стало цепями для нас обоих.

Но как отпустить?

Как разжать пальцы, если даже сейчас, в темноте, когда она ничего не видит, я не могу оторвать от неё взгляд?

Научиться отпускать поводок… или потерять её.

Обе перспективы кажутся невозможными. Первая, потому что контроль — это моя природа. Вторая, потому что без неё я уже не представляю, как дышать.

Она шевелится, вздыхает, прижимается ближе. Я осторожно провожу рукой по её волосам. Они ловят свет, переливаются, как шёлковая нить, вплетённая в полотно. Каждый волосок отдельный штрих, каждая тень намёк на глубину, которую невозможно передать словами.

Завтра.

Завтра я что‑нибудь решу.

А сегодня…

Сегодня я просто буду рядом.

Пока она позволяет.

И в этой тишине, в этом полумраке, в этом мгновении, я впервые за долгие годы чувствую себя живым. Свет ложится на её плечо, на мою руку, соединяет нас в одной композиции, в хрупкой, мимолетной, но такой настоящей, что сердце сжимается от боли и восторга одновременно.

Глава 14. Василиса.

Его персонажи не действуют, а сопротивляются — невидимой силе, собственной судьбе, внутреннему демону. Их позы выражают не расслабленность, а напряжение, не покой, а борьбу. Даже в моменты кажущегося умиротворения в них чувствуется готовность к взрыву, к прорыву сквозь оковы формы.

Я резко открыла глаза, сна как и не было. Тёплая, тяжёлая мужская рука прижимает меня к горячему телу, словно оберегая даже во сне. Аккуратно, стараясь не разбудить, выскальзываю из его объятий. Взгляд на часы: пять утра. Очень, очень рано. Пусть поспит ещё.

Любуюсь им. Во сне он совсем другой — расслабленный, без привычной брони сдержанности. Брови не хмурятся, дыхание ровное, почти беззвучное. В этих чертах, смягчённых покоем, проступает что‑то мальчишеское, слегка беззащитное. Хочется запомнить его таким: без масок, без ролей, просто человеком, который сейчас рядом со мной.

Пусть спит.

А я осмотрюсь.

Ну интересно же!

Сколько раз мы с девчонками перемывали ему косточки, гадали, какой он в быту, что любит, как живёт. Хочется увидеть, хоть в чём‑то угадали?

Захожу в ванную. Умываюсь холодной водой, пытаясь привести мысли в порядок. Заглядываю в шкаф: одна зубная щётка, мужская бритва, шампунь и гель для душа с терпковатыми мужскими отдушками — древесными, с лёгкой ноткой цитруса. Никаких признаков, что с ним живёт женщина. Только об этом подумала, сердце пронзил укол ревности.

Но он вчера называл меня своей, очень настойчиво называл!

А кольцо на пальце?

Так, хватит строить теории.

Просто прямо спросить!

Вчерашняя ночь… Щеки мигом вспыхнули. Я посмотрелась в зеркало и не узнала себя. Когда я превратилась в такую пылкую, чувственную женщину? Это он со мной сделал или я сама всегда такой была, а он просто помог увидеть? Ох, Владимир Семёнович, Владимир, Володя… Мне очень нравится его имя. Оно меняется, как он сам: строгое — для аудитории, тёплое — для близких, интимное — для мгновений наедине. Даже «Вальдемар» — имя, придуманное моими одногруппницами, забавное и говорящее, кажется теперь частью его многоликой натуры. Я закрыла лицо руками, пытаясь унять бурю мыслей.

Девчонки всегда всё подмечали за ним.

Не я одна.

Он, за столько лет, всем нам стал близким человеком, наставником, проводником, но что теперь они скажут?

Если ещё ничего не заметили, то это ненадолго… Мне, в общем‑то, всё равно… Но… Есть ещё родители. А на их мнение мне не наплевать.

И пусть они никогда не узнают, чем мы занимаемся в постели, они никогда не одобрят разницу в возрасте. Этот барьер не перепрыгнуть, не обойти. А не говорить ничего — не вариант. Мама моя заметит всё. Возможно, уже заметила, что у меня появился кто‑то. Она всегда всё видит. И мне придётся врать? Я не хочу обманывать самых близких.

Надо поговорить с Ариной, с моей любимой младшей сестрёнкой. Только она одна знает все мои тайны, и она знает про Владимира — всё до нашего поцелуя под дождём несколько дней назад. Кажется, это было в прошлой жизни, а прошло… пара дней.

В голове всё роились и роились мысли, сплетаясь в причудливый узор, как мазки на незаконченном полотне. Я пошла на кухню искать кофе, единственное, что могло сейчас привести мысли в порядок.

Заглянула в холодильник: уууу… да он тут почти не живёт. Еды нет. Лишь упаковка яиц, да заветренный кусочек сыра, забытый свидетель редких попыток хозяйничать. Нашла кофе и старую турку, с потертой латунной ручкой, наверняка привезённую из какой‑то поездки.

Сварила.

Аромат наполнил кухню, тёплый, обволакивающий, как обещание нового дня.

На улице весело щебетали птицы, их трели смешивались с утренней тишиной. Я взяла кофе и вышла на балкон. Тут было уютное кресло, обитое выгоревшим на солнце гобеленом с выцветшими цветами. Сразу представила, как он сидит в нём, пьёт вино и слушает что‑то вроде джаза. Да, наверняка это джаз — медленный, тягучий, с бархатными саксофонными переливами. Это можно проверить: у него же в гостиной стеллаж с винилом.

Порывисто разворачиваюсь, охваченная любопытством, и тут же врезаюсь в крепкую мужскую грудь. Хорошо, что кофе допила, а то облила бы его.

Он смеётся.

В уголках глаз собрались морщинки, такие редкие, такие настоящие. Он редко смеётся. Я за пять лет пару раз видела. Он такой всегда собранный, такой сдержанный, как холст, на котором тщательно выверен каждый мазок. Совсем не такой, как со мной в последние дни. Со мной он ураган, смерч, сметающий всё на своём пути. А потом резко нежный кот, мурлыкающий моё имя. А потом, как сейчас, такой мягкий и домашний, как старый свитер, в который хочется завернуться.

— Доброе утро, Василиса, — его голос низкий, с утренней хрипотцой. — Вы рано встали.

— Рано уснула, рано встала, — пожимаю я плечами. — Доброе утро, профессор.

Я вижу по глазам: он в восторге от этого обращения. Как и я в восторге от его «Василиса» произнесённого так, словно это не имя, а целая вселенная, где есть место только нам двоим.

Вот он улыбается и обнимает меня, но тут же его тон меняется — твёрдый, не терпящий возражений:

— Запомни: если ты проснулась раньше, ты не уходишь от меня. Ты послушно остаёшься в постели или будишь меня. Это понятно?

— А если мне только в туалет? — смеюсь я, пытаясь смягчить строгость его слов.

— Василиса… Ты меня поняла?

— Да, профессор, я вас поняла, — целую его в щёку и прохожу в гостиную.

Нет, ну а что?

Вопрос с его музыкальными пристрастиями ещё пока что открыт. Перебираю пластинки, пальцы скользят по потрёпанным конвертам, вдыхаю запах старого винила: лёгкий, пыльный, с ноткой воска. Есть много разных жанров, но, как я и предположила, в основном джаз — Колтрейн, Дэвис, Гиллеспи. Рядом классика: Дебюсси, Равель, Скрябин. И даже пара альбомов с этнической музыкой — звуки таблы, дудука, шакухачи.

Он заходит с чашкой кофе, садится на диван и хлопает по месту рядом с собой. Диван старый, кожаный, с потертостями, которые придают ему характер, как шрамы придают лицу историю.

Сегодня пятница… думаю я.

Впереди два выходных… Нужно обязательно встретиться с сестрой.