Время теряет смысл.

Есть только он.

Только я.

Только это мгновение, которое растягивается, как шёлковая нить, как бесконечность, сотканная из тепла, дыхания и тишины.

Глава 13. Владимир.

Он не следует моде и не ищет славы. Он ищет истину в свете, в полутонах, в паузах между движениями. Его работы не стареют, потому что говорят о том, что живет всегда: о тишине, о взгляде, о мгновениях, которые не повторяются, но остаются.

Каким же жгучим интересом горят её глаза, когда она смотрит на приготовленные мной игрушки! Словно у любопытного ребёнка, впервые попавшего в таинственную лавку чудес. Моя сладкая, наивная, бесконечно соблазнительная девочка…

Но сегодня у меня для тебя другие планы. Сегодня ты узнаешь, каким жёстким, почти безжалостным, я могу быть. Губы сами собой растягиваются в улыбке.

Легко несу её на кровать, словно она вовсе ничего не весит, точно её тело, лишь продолжение моего желания. Беру её руки и привязываю к спинке кровати. Крепко, но не до боли, оставляя пространство для дрожи предвкушения. Смотрю на неё, мой взгляд полон вожделения, почти лихорадочный, словно я сам на грани срыва.

Медленно, смакуя каждое движение, раздеваю её. Ткань скользит по коже, обнажая линию плеч, изгиб талии, трепетную нежность бёдер. И вот она передо мной во всей первозданной красоте, раскрытая, как цветок под утренним солнцем.

Глажу её по бёдрам, животу, спускаюсь ниже, каждое прикосновение выверено, как удар метронома. Хочу её попробовать — меня аж колотит от нетерпения, от запаха её возбуждения, от едва слышного стона, рвущегося из груди.

Она изгибается под моими губами, словно тетива, натянутая до предела. Я довожу её практически до оргазма, чувствую, как нарастает её напряжение, как дыхание становится рваным, а пальцы впиваются в простыни. И в самый последний момент отстраняюсь.

Она разочарованно выдыхает — звук, похожий на всхлип, на мольбу без слов. Я снова возвращаюсь к её клитору, добавляю пальцы, усиливая давление, ускоряя ритм. И опять она на грани, готова кончить, а я снова отстраняюсь.

Она хнычет, а я рычу ей в лобок — низко, гортанно, как зверь, метящий свою добычу. И снова, и снова повторяю эту сладкую муку, эту игру на грани безумия.

Я сам уже так возбуждён, что мне и трогать себя не надо — сперма подтекает, обжигая кожу, напоминая: контроль тает, как лёд под солнцем.

Она терпеливо сносит мои пытки, но я знаю: скоро сорвётся, начнёт умолять. И она не разочаровывает.

— Пожалуйста… О боже… Володя… Пожалуйста… — её голос дрожит, ломается, превращается в шёпот, полный отчаяния и желания.

Я отодвигаюсь.

— Володя? Владимир Семёнович, — поправляю её, и в голосе звучит холодная сталь.

— Простите, пожалуйста, я сейчас умру…

— О-о-о, от этого не умирают, малыш, — ухмыляюсь, чувствуя, как внутри всё сжимается от её беспомощности, от этой смеси мольбы и покорности.

Она опять стонет, дрожит, мечется в путах, тело выгибается, пытаясь поймать ускользающее наслаждение. А я опять довожу её до точки, до края, где остаётся только крик, только судорога, только полное растворение.

Сам уже на краю пропасти, каждая мышца напряжена, каждый нерв горит.

Поднимаюсь вверх и мощным рывком вхожу в неё до упора. Одно движение, и нам обоим достаточно. Её тело ломается, сжимается, пульсирует вокруг меня, а из ее прекрасных губ срывается громкий, не сдерживаемый, не притворный, настоящий крик.

И я наполняю её лоно спермой — чёрт, презерватив…

Мысли размываются, крыша сорвана окончательно.

Я не планировал кончать вообще, и уж точно не в неё.

Но как же это потрясающе…

Ничего, мы об этом поговорим.

Потом.

Сейчас мне так хорошо, с ней, с той, с кем я не должен быть по всем правилам, по всем законам. Но ничего не могу поделать.

Я слаб.

Нависаю над ней, развязываю руки и беру её лицо в свои ладони. Её щёки мокрые от слёз — я не ожидал этого, и на миг меня пронзает тревога: не переборщил ли?

Но тут же успокаиваюсь, она шепчет, прижимая меня к себе бёдрами, руками, целует меня, словно пытается впитать целиком.

— Спасибо, спасибо, спасибо… Ты лучший… Боже… Владимир… Это всё нереально…

— Ох, Василиса, смею тебя заверить, это очень даже реально, — шепчу я, чувствуя, как её тепло проникает под кожу, в самое сердце.

Ложусь рядом и прижимаю её к себе, глажу её спину, плечи, волосы, а она всё ещё подрагивает, глаза не высыхают, будто внутри неё бушует тихий шторм.

Разворачиваю её к себе — может, всё же переборщил? Глажу по щеке, осторожно вытираю слёзы большим пальцем.

— Маленькая моя, ну что такое? Я сделал что‑то не так?

— Нет‑нет, что ты… Просто я… Я… Чувства переполняют. Володя… — она утыкается мне в грудь, голос дрожит, но в нём нет боли. Только изумление, только восторг.

— Сейчас пройдёт, — успокаиваю её, продолжая обнимать, гладить по спине, пока её дыхание постепенно выравнивается, а тело расслабляется в моих руках.

Она засыпает, прильнув ко мне доверчиво и тихо, уткнувшись носом в плечо.

В предрассветном полумраке её лицо словно вылеплено светом. Бледная кожа впитывает тусклый отблеск из окна, становится почти прозрачной, а тени ложатся мягко, как мазок кисти, подчёркивают изгиб скулы, впадинку у виска, трепет ресниц.

Я не шевелюсь, боясь нарушить эту композицию. Всё вокруг, как застывшая картина, где каждый оттенок имеет значение: серо‑голубой сумрак, тёмное золото её волос, розоватый след от подушки на щеке. Свет играет с формами, превращает обычное в таинственное, словно кто‑то невидимый расставил акценты, чтобы я наконец увидел.

Сначала было просто желание. Острая, почти болезненная тяга, заставляющая стремиться прикоснуться, почувствовать, завладеть.

Я привык к этому ощущению: властвовать, направлять, держать всё под контролем. В этом была моя безопасность. Именно в этом заключается моя сила.

Потом пришло удивление: как она отзывается, как раскрывается, как не боится быть собой. Как смотрит, будто видит меня настоящего, а не маску профессора, не броню из правил и запретов. И это уже выходило за рамки привычной игры. Но я ещё мог убеждать себя, что это просто интерес, просто новизна, просто тело.

А теперь…

Теперь внутри что‑то другое.

Что‑то, от чего перехватывает дыхание, сжимается сердце, а в голове царит полный хаос.

Я пытаюсь осмыслить это, найти объяснение, которое будет логичным, понятным и безопасным. Но слова рассыпаются, не складываются в логичную цепочку. В итоге остаётся лишь пронзительное, леденящее ощущение, сродни удару тока.

Я люблю тебя.

Мысль бьётся в голове, как птица в клетке. Она спит, не слышит, и это хорошо. Потому что сказать вслух значит сделать реальным. А реальность — это последствия. Это выбор. Это ответственность.

И страх.

Настоящий, животный страх, не перед ней, нет, а перед собой. Перед тем, что я чувствую. Перед тем, что это значит.

Я давно забыл это чувство. Запер его где‑то глубоко, за семью замками, под слоем цинизма, самоиронии, жёстких правил.

Любовь — это слабость.

Любовь — это риск.

Любовь — это потеря контроля.

А без контроля я никто.

Но сейчас всё это рушится. Медленно, неотвратимо, как старая стена, которую слишком долго подпирали палками.

Свет из окна смещается чуть выше, чуть левее. Теперь он выхватывает из полумрака её губы, придаёт им почти неземной, перламутровый оттенок. Тени становятся глубже, очерчивают контуры, создают иллюзию объёма, будто её лицо написано с невероятной тщательностью: каждый блик, каждый переход тона выверены, как в старинной живописи.

Ей — двадцать два.

Мне — сорок два.

Не цифры, а пропасть.

Не шутка, не пикантная деталь, а стена, которую не перепрыгнуть. Я не смогу дать ей то, что она заслуживает: лёгкость, уверенность, будущее без моих теней. В моём распоряжении только больная фантазия и маниакальное стремление контролировать свою жизнь, ситуацию, её.