День проходит как во сне.

Меня явно нет на занятиях, хотя я посещаю каждое. Я где‑то там… в темноте моей спальни, где его руки исследуют моё тело, где каждый вздох имеет вес, а каждое прикосновение — вкус.

Жужжание телефона вырывает меня из водоворота воспоминаний.

«Не могу сосредоточиться. Хочу видеть тебя. Целовать. Везде».

Я почти в голос застонала. Ну вот зачем он так? Решаю его подразнить в ответ и быстро печатаю:

«Ещё одно такое сообщение, и я буду мастурбировать на лекции по истории искусств».

«Заманчиво. Давай. Только сними процесс, хочу это видеть».

«Владимир! Я и так полуживая, пожалуйста…»

«Ты первая начала))) Ещё час и я твой».

Откладываю телефон и пытаюсь отдышаться, сердце колотится, а в голове всё ещё его голос, его руки, его слова.

— Вась, ты в порядке? Что‑то случилось? — спрашивает меня Лена, сидящая рядом, и в её голосе искреннее беспокойство.

— Нет‑нет, всё хорошо. Я просто не выспалась, — отвечаю, натягивая улыбку, которая, надеюсь, выглядит убедительно.

«Я на парковке», — приходит сообщение, когда я выхожу из аудитории.

Бегу к нему. Не сразу вижу его машину, он удачно припарковался, с точки зрения незаметности.

Мы идем к подъезду, а у меня в голове бьётся:«Я у него дома. Я почти у него дома».

Он пропускает меня в тёмную прихожую, и я замираю.

Тут так… не похоже на то, что я себе представляла. Но уютно — сдержано, строго, без лишних деталей. Антиквариат, много книг, виниловые пластинки… Много. Интерьер строгий, элегантный, с налётом старины, и в нём совершенно не чувствуется рука женщины…

— Что не так? — спрашивает он, внимательно всматриваясь в моё лицо.

— Всё хорошо, просто осматриваюсь. У тебя… миленько. Мне нравится, — отвечаю я, стараясь не выдать волнение.

— А мне нравишься ты, — говорит он и снова легонько касается моей щеки теплыми пальцами, коротко, но так, что колени подкашиваются, — пойдём. Не терпится тебе кое‑что показать.

Он настойчиво тянет меня в спальню, твердо подводит к комоду, заглядывает в глаза и в этом взгляде столько обещания, что внутри всё сжимается.

— Хочу, чтобы ты всё посмотрела и сказала, что тебя особенно заинтересовало, — говорит он, выдвигая ящик.

У меня расширяются глаза, а взгляд искрится интересом.

В ящике разложены различные секс‑игрушки: зажимы для сосков, анальные пробки, наручники, верёвки, плётки, вибраторы, шлёпалки, эрекционные кольца и какой‑то непонятный крюк. Я поднимаю на него вопросительный взгляд.

— Что это такое? — указываю я на крюк.

Он хитро улыбается:

— Только один предмет вызывает вопрос?

— Да. Всё остальное знаю, для чего.

— Это анальный крюк, — объясняет он, беря его в руки и разворачивая меня к себе спиной.

Проводит легким касанием руки по шее, затем заводит мои запястья за спину, скрещивая их на пояснице.

— На шее фиксируется ошейник, он связан с наручами за спиной, а ниже фиксируется крюк, он вводится… сюда. — шепчет он, поглаживая мои ягодицы.

Меня начинает потряхивать, но не от страха, а от острого, неожиданного желания примерить этот девайс.

— О‑о‑о… Смотрю, перспектива быть обездвиженной таким образом тебе понравилась, — замечает он с лёгкой усмешкой.

— Да, — шепчу я, — не могу представить, каково это. Что я буду чувствовать? Хочу узнать.

Он жадно, грубо впивается поцелуем в мои губы, пробуя на вкус моё нетерпение.

— Поверь, мы обязательно его попробуем, — обещает он, и его руки подрагивают от предвкушения.

— Но не сегодня, — добавляет Владимир, откладывая крюк. — Что ещё нравится?

Я указываю на зажимы, на стек, на верёвки, на свечу. И каждый раз, когда мой палец задерживается на предмете, его глаза загораются ярче, словно он видит во мне не просто любопытную девушку, а соучастницу, готовую шагнуть дальше, за черту привычного.

— Вот это… вот всё, — наконец выдыхаю я, обводя рукой содержимое ящика.

Он бережно, но с ощутимой силой берёт моё лицо в свои руки, так, что невозможно отвести взгляд. Его пальцы слегка дрожат, и это выдаёт ожидание, скрытое за внешней сдержанностью.

— Каждый раз, когда я думаю, что ты не можешь быть более идеальной, ты показываешь мне: можешь. Ты ещё более совершенна, чем я себе представляю… — шепчет он, и каждое слово опаляет губы, как прикосновение пламени.

Он резко, уверенно подхватывает меня под бёдра, так, что я инстинктивно обхватываю его талию ногами, прижимаясь всем телом.

Шаг.

И он уже несёт меня к кровати, не разрывая поцелуя, не ослабляя хватки ни на секунду.

— Сегодня нам эти игрушки не понадобятся, — произносит он, опуская меня на простыни, которые пахнут им, древесными нотами, теплом, тайной. — Сегодня у тебя буду только я.

Его ладони скользят по моим плечам, спускаясь к запястьям, жёстко фиксируют их над головой, становится ясно — сопротивляться бессмысленно. И не хочется.

Я чувствую, как учащается пульс, но не от страха, а от предвкушения, от осознания, что сейчас всё будет иначе.

Не спеша.

Не хаотично.

А так, словно он собирается каждым прикосновением, каждым взглядом, каждым едва уловимым движением выгравировать этот момент в моей памяти.

Он отстраняется на миг, только чтобы снять рубашку, и я ловлю себя на том, что жадно впитываю вид его тела: рельеф мышц, линию ключиц...

— Смотри на меня, — приказывает он тихо, и я подчиняюсь, не в силах отвести взгляд.

Его пальцы медленно, методично исследуют мою кожу, впервые открывая для себя карту моего тела. Шея, грудь, живот — каждое прикосновение оставляет след, невидимый, и обжигающий.

— Ты такая чувствительная… — шепчет он, замечая, как я вздрагиваю от лёгкого касания к внутренней стороне бедра.

Я хочу ответить, но слова тонут в новом, глубоком, всепоглощающем поцелуе, от которого от которого реальность расплывается, как акварель под дождём.

Его уверенные, настойчивые руки продолжают свой путь.

Я выгибаюсь навстречу, сама не осознавая, как начинаю двигаться в такт его касаниям, как дыхание сбивается в прерывистый ритм, как всё вокруг растворяется в этом водовороте ощущений.

— Тише, — он слегка прижимает меня к постели, усмиряя мою порывистость. — Сегодня мы никуда не спешим.

Его губы касаются моей шеи, спускаются ниже, к ключицам, к груди и каждый поцелуй, как капля расплавленного воска, оставляет на коже невидимый след. Я закрываю глаза, чтобы лучше почувствовать, запомнить, сохранить в памяти это ощущение — его тепло, его запах, его дыхание.

В комнате царит полумрак, лишь слабый свет из окна рисует на стенах причудливые тени, и в этой игре света и тени всё кажется более реальным, более осязаемым, более… вечным.

Я слышу его шёпот — не слова, а звуки, похожие на мольбы, на признание, на обещание. И я отвечаю ему телом, как струна отзывается на касание смычка.