Она пытается прижаться, и я не препятствую.

Обнимаю, укрываю собой, прижимаю к груди.

Крепко.

Навечно.

Ощущаю, как бешено бьётся её сердце.

Как её дыхание становится моим дыханием.

Как её тепло становится моим теплом.

Всё.

Теперь всё по‑настоящему.

В комнате тихо, только редкие звуки города за окном, приглушённые шторами.

Осторожно провожу пальцами по её плечу, чуть отводя влажные пряди от лица. Она не отстраняется — это уже хорошо.

Но мне нужно знать больше.

— Как ты? — спрашиваю почти ласково. Но голос низкий, без прежней хрипотцы, я снова натягиваю поводок на собственные эмоции.

Она всего секунду медлит с ответом, но для меня она тянется, как минута. Потом чуть приподнимает голову, смотрит на меня. В глазах нет усталости или испуга.

— Хорошо, — говорит просто. И добавляет, чуть улыбнувшись: — Очень хорошо.

Я киваю. Но внутри меня все еще бушует вихрь. Потому что знаю, это только начало. То, что было сейчас, лишь проба пера.

А в её опроснике стоят десятки отметок, десятки «хочу попробовать», десятки границ, которые ещё предстоит исследовать.

— Я боялся, что было слишком… жёстко, — произношу, тщательно выбирая интонацию.

Она чуть приподнимает голову, смотрит на меня. В полумраке ее глаза кажутся тёмными озёрами, в которых тонут отблески света. Пауза тянется, но не напряжённо, а скорее взвешенно, как если бы она действительно искала точное выражение для своих чувств.

— Было… — она задумывается, подбирая слово, — не слишком. В самый раз.

Я задерживаю дыхание. Это не просто согласие. Это приглашение? И от осознания этого кровь снова нагревается.

— Ты уверена? — голос становится жёстче. — Если что‑то не так, скажи сейчас. Я не хочу, чтобы ты…

Я задерживаю взгляд на её лице.

Ищу признаки напряжения, сомнения, страха.

Ничего.

Только доверие.

И это одновременно успокаивает и будоражит.

Потому что если она готова — значит, я могу идти дальше.

Но как далеко?

— А ты… — неожиданно для меня спрашивает она, — ты как?

Я смеюсь коротко.

— Ошеломлён. И… заинтересован.

Последнее слово повисает между нами. Оно мост к тому, что будет дальше. К тому, что я уже вижу в своём воображении: её глаза, её дыхание, её «да» на грани крика.

Я провожу пальцем по её ключице, вниз к запястью, ощущая, как под кожей пульсирует её жизнь.

— Потому что ты… совершенство, —добавляю, еле слышно.

Она не отвечает. Уже почти спит. А я лежу, глядя в темноту, и перебираю в голове её отметки в опроснике:шибари, сенсорная депривация, игра с болью, длительное подчинение.

И думаю:готова ли она?

А потом закрываю глаза и шепчу в тишину:

— Мы скоро узнаем.

Глава 12. Василиса.

Он не стремится к правдоподобию — он создаёт особую реальность, где материя подчинена духу. Его фигуры будто вылеплены не кистью, а силой воображения, их формы перетекают, грани размываются, а объёмы кажутся одновременно плотными и призрачными. Это живопись, где физическое уступает место метафизическому.

Я открыла глаза и утонула в густом, тягучем, как свет, застрявший между вчерашним вечером и сегодняшним утром, расплавленном металле его взгляда.

— Доброе утро, Василиса, — прошептал он, и голос его, низкий и чуть охрипший, скользнул по коже, как шёлковая нить.

— Доброе утро, профессор, — шепчу я в ответ.

И мы целуемся.

Не как вчера страстно и грубо, с жадным нетерпением, а так нежно, так чувственно и аккуратно, что каждый миг кажется хрупким, как паутинка в утреннем свете.

В этом поцелуе мы полностью растворяемся друг в друге.

Без слов, без мыслей, только дыхание, только тепло, только бесконечное «здесь и сейчас».

— Кофе? — спрашиваю я, оторвавшись от него, когда , ворвавшись в нашу тишину , пронзительно прозвенел будильник.

Он кивает и идёт в ванну, не одеваясь. А я смотрю ему вслед и любуюсь ровной, сильной спиной своего профессора, с едва заметной россыпью родинок, словно созвездий на ночном небе.

Я слышу, как включается вода. Она струится размеренным, успокаивающим шелестом и я подхожу к двери, спрашиваю:

— Ты завтракаешь?

— Нет, спасибо. Только кофе. Чёрный, — отвечает он мне, и в его голосе уже нет утренней расслабленности, только привычная сдержанность.

Захожу на кухню. Дааааа… блииииин…

Гора немытой посуды… Нет, не подумайте, я не такая уж и неряха. Просто всё некогда: то дедлайны, то учеба, то бессонные ночи за эскизами. А так как последний год я живу одна (систер съехала к парню) то как‑то меня это и не напрягает. Подумаешь, пара немытых чашек. Они не грязь — они следы дней, прожитых в спешке!

Бросаюсь к раковине, пока он в душе, пока не заметил этот скромный беспорядок. В то время как аромат свежесваренного кофе разносится по квартире, тёплый, терпкий, обволакивающий, и я домываю последнюю чашку, сзади мою талию обхватывают крепкие, сильные, уверенные, но в то же время бережные руки.

Вот как он так может? Быть таким разным — жёстким и требовательным в одно время, а в следующий миг безумно нежным, почти трепетным.

Он целует меня в мочку уха, и от этого прикосновения по спине пробегает легкая трепетная дрожь. Потирается носом о мою шею, вдыхает мой запах и шепчет:

— Моя красавица…

Я бросаю эту несчастную чашку, пусть остаётся где‑то там, в мире бытовых мелочей, и поворачиваюсь к нему, зарываясь руками в его мягкие, чуть влажные после душа волосы и притягиваю к себе, чувствуя, как внутри разгорается пламенный огонь.

Ещё пара мгновений и он отстраняется.

Всё.

Включил режим собранного профессора: спина прямая, взгляд сосредоточенный, голос ровный.

— Через двадцать минут выезжаем. Подвезу тебя до академии. Что у тебя первое сегодня?

— Скульптура, — отвечаю я.

У нас сегодня нет совместных занятий. И я очень этому рада, после этой ночи я вряд ли смогу находиться с ним в одном помещении и сохранять самообладание.

Это был реально лучший секс в моей жизни. Не скажу, что у меня так уж много было опыта, но сравнить есть с чем.

И Владимир точно божество.

Даже вот сейчас, расчёсываясь и вспоминая события ночи, я опять возбуждаюсь, тело отзывается на одни лишь мысли, как на прикосновение. Неужели так будет всегда? У меня уже всё болит и ноет от постоянного возбуждения, но я не жалуюсь, нет, ни за что. Он со мной и этого достаточно.

— Готова? — спрашивает он, выходя в прихожую.

Я смотрю на него снизу вверх, улыбаюсь и киваю.

Он медленно, аккуратно проводит пальцами по овалу моего лица и я замираю, впитывая это прикосновение, как будто оно может стать моим якорем сегодняшнего дня.

— Сколько сегодня у тебя пар?

— Пять. А у тебя?

— И у меня. Я тебя заберу после и мы едем ко мне, — говорит он не терпящим возражений тоном, но в глазах мелькает что‑то тёплое, почти ласковое.

— Хорошо, Владимир Семёнович, — отвечаю я, сдерживая улыбку.

Он лукаво улыбается и в этом взгляде снова проскальзывает тот самый, ночной, его двойник.