Глава 6. Русалка у супермаркета Life

Зимой я заболела после того, как три ночи подряд в доме принимали людей с дороги. Мужчины приходили мокрые, усталые, с грязью на подолах хакама и с новостями, от которых взрослые забывали подливать чай.

У меня был жар.

Комната то приближалась, то отдалялась. Потолок плыл, как вода. За окном шёл снег, первый в том году, мягкий и редкий. Ночью я проснулась от холода. Не от того, который пробирается под одеяло. От другого. Чистого. Белого. Почти красивого.

У окна стояла женщина. Я не закричала. Наверное, потому что во сне всё кажется естественным. Она была в белом. Волосы — длинные, светлые, как снег в темноте. Лицо спокойное, печальное. Слишком печальное для незнакомки.

Она смотрела не на меня. Куда-то вниз. Под пол.

— Ты всё ещё здесь, — сказала она.

Половицы тихо скрипнули. В чашке у моей постели дрогнула вода. Женщина вздохнула.

— Упрямый.

Я хотела спросить, с кем она говорит, но губы не слушались. Она повернулась ко мне. Её взгляд был холодным, но не злым.

— Бедное дитя, — прошептала она. — Тебя любят так, как любят только те, кто не понимает, что любовь должна отпускать.

Мне стало обидно. За него. Хотя я всё ещё не знала, кто он.

— Не надо, — прошептала я.

Женщина чуть приподняла брови.

— Что не надо?

Я сама не знала. Не надо жалеть, не надо предупреждать или не надо говорить так, будто всё уже решено. Но сил хватило только на одно:

— Он добрый.

В комнате стало тихо. Вода в чашке перестала дрожать. Женщина у окна посмотрела на меня долго-долго. А потом впервые улыбнулась, совсем немного.

— Значит, ты уже слышишь его.

Снег за её спиной закружился гуще.

— Тогда береги своё сердце, Акико. Оно понадобится вам обоим.

Когда я моргнула, у окна никого уже не было. Только на стекле остался узор инея — тонкий, почти прозрачный, похожий на цветок сакуры.

Утром я рассказала об этом бабушке. Не всё, только про женщину у окна.

Бабушка в это время растирала мне ладони тёплым полотенцем и ворчала, что у меня пальцы холодные, как у лягушки. Сначала она не поняла или сделала вид.

— Какая ещё женщина? — спросила она, не поднимая глаз. — В такую ночь даже собака из будки носа не высунет.

— Белая, — сказала я. — С длинными волосами.

Полотенце в её руках замерло, всего на миг.

— Ты опять спала без одеяла, — сказала бабушка слишком быстро. — Вот тебе и привиделось.

— Я не спала.

— Все больные дети говорят, что не спали.

Она продолжила растирать мои пальцы, но уже осторожнее. Большим пальцем провела по костяшкам, потом согнула каждый палец, будто проверяла, вся ли я ещё здесь.

— Она говорила с кем-то под полом, — прошептала я.

Бабушка подняла на меня глаза, и в них не было насмешки, только усталость. И страх, спрятанный очень глубоко.

— Что она сказала?

Я сглотнула.

— Чтобы я берегла сердце.

Бабушка долго молчала. Потом накрыла мои руки своими ладонями. У неё кожа была сухая, тёплая, пахла рисовой мукой, дымом и лекарственными травами.

— Сердце и без неё беречь надо, глупая девочка, — сказала она наконец. — Оно у человека одно. А бед у него всегда больше.

Она поднялась, подошла к старому ящику и достала маленький мешочек с солью. Завязка на нём была выцветшая, почти серая.

— Ложись.

— Бабушка…

— Ложись, сказала.

Она сунула мешочек под мою подушку, поправила одеяло у плеч, потом ещё раз — у ног, хотя я уже была укрыта.

— Если снова увидишь её, не зови по имени.

— Почему?

Бабушка села рядом на край постели. Дерево под ней тихо скрипнуло.

— Потому что некоторые имена открывают двери.

— А если она сама придёт?

Бабушка посмотрела в окно, где на стекле ещё держался бледный след инея. Потом осторожно провела по нему рукавом, стирая цветок.

— Тогда не смотри ей долго в глаза.

— Почему?

— Потому что она красивая. А красивое не всегда доброе.

Она сказала это строго, но пальцы её дрогнули, когда она убирала с моего лба влажную прядь.

— Ты боишься? — спросила я.

— За себя?— бабушка фыркнула. — Нет.

— А за меня?

Она не ответила сразу. Только наклонилась и поправила завязку на моём вороте, хотя та и так была завязана.

— За детей всегда страшнее, чем за себя.

Я хотела спросить, кто стоял между мной и той женщиной. Хотела спросить, почему вода в чашке дрожала. Почему бабушка знала больше, чем говорила.

Но она приложила ладонь к моему лбу.

— Горячая ещё, — пробормотала она. — Спи. Вопросы никуда не денутся. А вот силы — могут.

Она встала, задула лампу не до конца, оставив слабый огонёк, и уже у двери остановилась.

— Акико.

— Да?

Она не обернулась сразу, будто подбирала слова.

— Если ночью станет холодно… зови меня.

Не “духов”. Не “богов”. Меня. Я кивнула, хотя она этого не видела.

Бабушка раздвинула сёдзи и вышла в соседнюю комнату, где тихо потрескивали угли в очаге. Запах тёплого риса, дыма и трав потянулся следом за ней.

Дверь она не закрыла до конца, оставила узкую щель и полоску света. Как будто этого было достаточно, чтобы удержать ночь снаружи.

Я лежала, слушая, как она двигается там — медленно, осторожно, ставит чайник, поправляет угли, тихо кашляет в рукав. А под полом в этот момент прошла вода, почти неслышно, будто ступила на цыпочки, почти виновато.

Весной пришла весть, что Эдо сдан.

Взрослые говорили об этом тихо, осторожно, будто боялись, что сами слова могут что-то разрушить. Одни вздыхали с облегчением, другие бледнели так, словно услышали не новость, а приговор.

Отец сказал только:

— Север ещё стоит.

И после этого в доме стало по-настоящему тихо. Меч у стены больше не казался частью привычного порядка — он стал ожиданием.

Токио 2020 год

Утром мама отправила меня в Life за тофу, зелёным луком и “чем-нибудь к чаю”. Последнее означало, что дома закончились сладости, но признать это вслух было ниже её достоинства.

Возле супермаркета пахло мокрым асфальтом, жареными тайяки из маленькой лавки у входа и мандаринами, аккуратно сложенными в пластиковые корзины. Из динамиков над дверью играла бодрая мелодия, будто весь район договорился притворяться, что жизнь прекрасна.

Я уже потянулась за корзиной, когда увидела их у автомата с напитками.

Маю была в светлом тренче. Он — рядом, с пакетом в руке. Моим пакетом он за два года не интересовался ни разу, но, видимо, после расставания мужчины внезапно открывают в себе талант носильщика.

Я решила уйти. Спокойно, достойно, без лишней драмы. Именно поэтому через три секунды сидела в декоративном фонтане перед входом.

Вода была ледяной. Юбка прилипла к ногам. Чья-то школьница ахнула так громко, будто я не упала, а превратилась в городскую легенду.

Я подняла голову. Маю смотрела на меня. Он тоже. Прекрасно.

Если уж падать, то обязательно перед людьми, которым ты меньше всего хотела демонстрировать свои отношения с гравитацией.

— Акико, ты в порядке? — спросил он.

Вот это было особенно обидно. Жалость в его голосе звучала так аккуратно, будто её тоже выбрали родители.

— Абсолютно, — сказала я, сидя по пояс в воде. — Просто проверяю, чистят ли фонтаны по расписанию.

Я попыталась подняться, но каблук скользнул, и я снова плюхнулась обратно. На этот раз с большим размахом. Ребёнок рядом восхищённо спросил:

— Мама, она русалка?

Нет, малыш. Русалки хотя бы падают красиво. И тут передо мной появилась рука, не его. Юто стоял рядом с фонтаном, без зонта, с влажными волосами и таким выражением лица, будто мир опять поставил меня в странную ситуацию, а он почему-то оказался назначен ответственным взрослым.

— Дай руку, — сказал он.

— Я справлюсь.

— Ты уже справилась. Дважды.