Как если бы кто-то включил в моей душе микроволновку.

— Юто? — спросила я слабым голосом.

— Угу.

— Тот самый Юто?

— Надеюсь, у тебя не было много Юто, которые дули тебе на коленки.

Я открыла рот, закрыла, снова открыла. Нет, день определённо решил меня добить.

— Ты… — я указала на него пальцем, потому что слова временно покинули чат. — Ты был…

— Толстым колобком? — спокойно подсказал он.

Я зажмурилась.

— Я не это хотела сказать.

— Но подумала.

— Неправда.

— Акико.

Вот это “Акико” он сказал так, что я сразу поняла: да, это он. Только Юто мог произнести моё имя с такой спокойной уверенностью, будто уже видел меня в самом нелепом виде и всё равно не собирался уходить.

А видел он многое. Например, как я в девять лет пыталась сделать себе чёлку кухонными ножницами и потом три месяца ходила с видом наказанного ёжика.

Или как я в одиннадцать упала в пруд, потому что хотела доказать, что камни “достаточно устойчивые”.

Или как я обещала выйти за него замуж, если он отдаст мне последнюю клубничную конфету. Впрочем, этот пункт лучше было не вспоминать.

Особенно сейчас. Особенно после того, как я десять минут назад рыдала у него на плече и мысленно записала его в маньячелы.

— Ты уехал, — сказала я первое, что пришло в голову.

— В США. На шесть лет.

— Шесть лет — это не повод возвращаться другим человеком.

— Прости. Надо было заранее согласовать рост и скулы?

Я подавилась воздухом, он точно смеялся. Не громко, но глазами.

И это было нечестно. Потому что старый Юто смеялся всем лицом, щеками, подбородком и даже ушами. А этот новый Юто улыбался так, будто стал опасной взрослой версией того доброго мальчика, который когда-то носил в кармане карамельки и пластырь с динозаврами.

— Ты мог сказать в автобусе, кто ты, — пробормотала я.

— Мог.

— И почему не сказал?

Он посмотрел на меня внимательнее. Дождь стекал с его волос на висок. Серое худи потемнело у плеча — там, где я плакала. И вдруг мне стало ещё стыднее.

— Потому что ты плакала, — сказал он просто. — А когда человек плачет, ему не всегда нужен разговор. Иногда ему нужно плечо.

Я замолчала. Вот именно за такие фразы жизнь и должна выдавать предупреждение заранее. Что-то вроде: Осторожно. Перед вами человек, который может нечаянно починить вам сердце. Не подходите без защитного сарказма.

Я отвела взгляд.

— Я решила, что ты меня преследуешь.

— Я понял.

— И назвала тебя маньячелой.

— Вслух?

— Почти.

— Тогда спасибо за “почти”.

Я фыркнула, он улыбнулся. И почему-то в этот момент дождь уже не казался таким противным. Мы стояли у входа в дом, мокрые, странные, слишком знакомые и совершенно незнакомые одновременно.

Я посмотрела на него украдкой. На высокого парня в сером худи. На бывшего колобка из 804. На мальчика, который когда-то верил, что боль можно напугать, если достаточно сильно на неё дуть.

— Юто, — сказала я тихо.

— М?

— Ты всё ещё умеешь прогонять боль?

Он не ответил сразу. Только посмотрел на моё лицо — осторожно, без жалости. Так, будто видел не катастрофу, а человека, который просто слишком долго держался.

Потом чуть наклонился ко мне и тихо подул в сторону моего сердца. Совершенно по-детски, глупо и невыносимо.

Я рассмеялась. Сначала тихо. Потом сильнее. Сквозь слёзы, дождь, стыд и этот ужасный день, который почему-то вдруг стал не концом света, а началом чего-то очень неправильного.

— Идиот, — сказала я.

— Работает?

Я вытерла щёку рукавом.

— Немного.

— Тогда я могу попробовать ещё.

И вот тут я поняла:самое опасное в незнакомцах не то, что они могут идти за тобой до дома.

Самое опасное — когда они оказываются людьми, которые когда-то уже знали, где у тебя болит.

Япония, 1855 год

Мидзучи

До имени не было ни одиночества, ни ожидания, была река.

Она текла у подножия холма, огибала камни, прятала в себе тени ветвей и несла по поверхности лепестки ранней сакуры. По утрам над ней стелился туман. Днём в воде дрожало солнце. Вечером рыбы поднимались к поверхности и тут же исчезали, оставляя после себя лёгкие круги.

Всё было на своём месте. Камни молчали. Мох зеленел. Корни старой ивы пили воду.

И где-то в глубине, между холодными пластами и медленным течением, жило нечто, ещё не отделённое от реки.

Весна приходила, уходила, снова возвращалась.

А потом пришла девочка.

Она появилась утром, когда сакура ещё не совсем проснулась и лепестки падали редко — по одному, будто дерево ленилось расставаться с весной.

Девочка была маленькая, босая, в светлом кимоно. Она шла так, будто берег её позвал, а она просто ответила.

У воды она присела на корточки и посмотрела вниз. В реке отразилось её лицо — круглое, серьёзное, с глазами, в которых ещё не поселился страх перед миром. Она улыбнулась и опустила пальцы в воду.

Течение коснулось её руки.

Девочка вздрогнула, но не отдёрнула ладонь. Наоборот, рассмеялась — тихо, удивлённо, будто вода сказала ей что-то смешное.

— Холодная, — прошептала она.

Слово утонуло неглубоко. Осталось рядом. Закружилось среди лепестков.

В глубине что-то шевельнулось.

Девочка потянулась за лепестком, застрявшим у самого берега. Слишком доверчиво поставила ступню на влажный камень, и камень, конечно, подвёл её — как иногда подводят все красивые вещи.

Она соскользнула в воду почти без звука.

Река приняла её мягко.

Волосы раскрылись вокруг лица, рука всё ещё тянулась к лепестку, глаза были широко открыты — больше удивлённые, чем испуганные.

Всё могло бы продолжиться как обычно. Вода могла бы удержать её ещё мгновение. Течение могло бы повернуть её к камням. Взрослые могли бы прибежать чуть позже.

Но в глубине впервые возникло движение, не похожее на движение реки.

Тень скользнула вверх.

Осторожно, почти лениво, словно ещё не понимала, зачем торопиться. Вода обвила девочку, поддержала под спиной, подняла к свету — как поднимают со дна чашу, боясь расплескать то, что в ней отражается.

Девочка вынырнула, закашлялась. Воздух вернулся к ней шумно, сердито, по-человечески. Она оказалась на мелких камнях у берега — мокрая, дрожащая и всё равно с зажатым в ладони лепестком сакуры.

Вода отступила. Но не совсем.

Под поверхностью оставалась длинная тень. Едва заметная. Почти случайная. Может быть, ветка. Может быть, рыба. Может быть, просто свет так лёг на течение.

Девочка открыла глаза. Посмотрела прямо в воду — и улыбнулась.

Не широко. Не весело.

Так, словно узнала того, кого ещё нельзя узнать.

— Весна, — сказала она.

Лепесток в её ладони дрогнул.

После того утра река продолжала течь, как и прежде.

По крайней мере, так казалось тем, кто приходил к ней за водой, стирал на плоских камнях бельё, бросал в течение рисовые зёрна, лепестки и тихие просьбы.

Но в самой глубине что-то изменилось.

Там, где раньше было только течение, появилось ожидание.

Едва заметный поворот воды в сторону берега, где маленькая девочка однажды сидела босыми пятками на мху и держала в кулаке лепесток сакуры.

Она стала приходить чаще.

Сначала — тайком, когда взрослые были заняты домом, рисом, разговорами и всем тем, что казалось им важным. Она садилась у самой воды, будто возвращалась к старому другу.

Иногда приносила маленькие вещи: недоеденную рисовую лепёшку, красную нить, деревянную куклу без лица. Однажды долго объясняла воде, что лица рисуют только тем, кто уже знает, кем хочет стать.

Вода слушала.

Точнее, слушало то, что жило в воде.

Оно всё ещё не имело имени. Всё ещё не отделяло себя от реки полностью. Но теперь, когда девочка уходила, течение у берега становилось тише, словно боялось пропустить звук её шагов на следующий день.

Она росла.