— Ты наслаждаешься?
В воздухе у преподавательского стола дрогнула тонкая полоска света, будто кто-то провёл ногтем по невидимой ткани. Из неё вышла кицунэ — Такахаси-сан в человеческом облике, с сухим зонтом в руке и выражением женщины, которая пришла за сыном, но заодно собиралась прочитать ему лекцию длиной в несколько веков.
— Наслаждаться твоим трагическим видом? — уточнила она. — Немного.
— Уходи. — тихо рыкнул он
— Не могу. Ты заливаешь половину района.
Юто посмотрел в окно, дождь действительно усилился.
— Я не специально. — выдохнул он сквозь зубы.
— Вот это меня и тревожит. Когда ты делаешь не специально, обычно страдают мосты, рисовые поля и городская инфраструктура.
Кицунэ подошла ближе, глянула на список групп, оставленный на столе, и всё поняла без объяснений.
— Она просила поменять?
— Да.
— Ты отказал?
Юто молчал, кицунэ улыбнулась, но на этот раз без насмешки.
— Хорошо.
Он резко посмотрел на неё.
— Хорошо?
— Ты поступил правильно.
— Она ушла под дождём. — махнул он в сторону окна
— Дождь устроил ты. — ткнула носом в очевидное Такахаси-сан.
— Не начинай.
— Тогда не заставляй меня быть голосом здравого смысла. — она кокетливо помахала ладошкой у лица — Мне это не идёт.
Юто отвернулся к окну. Внизу Акико уже не было видно, но он всё равно смотрел туда, где она прошла через двор без зонта. Он чувствовал её обиду почти физически. Как если бы каждая капля, упавшая на её плечи, возвращалась к нему под кожу.
— Она должна работать с той, кто её предала, — сказал он.
— Да.
— И я должен просто смотреть? — возмущенно простонал он, двумя руками хватая себя за волосы, словно это могло помось избежать реальности.
— Нет. Ты должен преподавать, а не менять мир заранее, потому что тебе больно видеть, как ей больно.
— Очень красивая формулировка для жестокости. — он глухо и зло усмехнулся.
Кицунэ подошла к окну и встала рядом. В отражении стекла её хвосты на мгновение раскрылись веером — рыжие, дымчатые, почти прозрачные.
— Нет, водяной. Жестокость — это когда ты называешь любовью право решать за неё. Сегодня ты не сделал этого. Поэтому я говорю: хорошо.
Юто закрыл глаза. Ему хотелось спорить.
Хотелось сказать, что Акико не обязана проходить через это. Что мир и так слишком часто бил её по тем местам, где она не успевала закрыться. Что если у него есть сила, если он прошёл испытания, если века боли наконец сделали из него дракона, то почему он всё ещё стоит у окна и не может защитить одну-единственную душу от унижения?
Одну. Самую драгоценную.
— Тогда зачем мне всё это? — спросил он тихо.
Кицунэ посмотрела на него.
— Что именно?
— Сила. Память. Семь жизней. Испытание. Зачем становиться рю, если я не могу оградить её даже от группового проекта? — простонал он в отчаянии.
Юто сжал руку в кулак. На запястье под кожей вспыхнул серебристый узор чешуи.
— Я готов отдать ей весь мир, — сказал он. — Любую дорогу. Любую весну. Любой безопасный дом. Я мог бы сделать так, чтобы вода уносила от неё всё злое ещё до того, как оно коснётся её ног.
— Именно поэтому тебе нельзя.
Он повернулся к ней.
— Ты говоришь так, будто любовь — преступление.
— Нет. Я говорю так, будто страх потерять её уже однажды стал преступлением.
В комнате стало тихо, даже дождь на секунду словно утратил силу. Кицунэ вздохнула и впервые за вечер заговорила мягче:
— Она журналист, Юто. Ей придётся смотреть на неприятных людей. Слышать ложь. Задавать вопросы тем, кто будет улыбаться и презирать её. Её профессия — не безопасный сад. Если ты начнёшь убирать каждого, кто причиняет ей боль, что останется от её пути?
— Она не должна быть одна.
— Сегодня она и не была одна.
Он горько улыбнулся.
— Я отказал ей.
— Ты признал, что её выбор, её работа и её способность справиться важнее твоего желания немедленно всё исправить. Это не отказ быть рядом. Это отказ владеть её дорогой.
Юто опустил голову. Слова были правильными. Он ненавидел правильные слова. Кицунэ, кажется, знала это. Она всегда знала слишком много.
— И всё же, — сказала она, — дождь надо убрать.
— Почему?
— Потому что иначе твоя “академическая дистанция” затопит станцию.
Юто выдохнул, почти рассмеявшись, но смех не получился. Он положил ладонь на холодное стекло.
Дождь за окном постепенно прекратился. Сначала крупные капли сменились мелкими. Потом вода перестала хлестать по дорожкам, а просто стекала с крыш и листьев, как усталость после ссоры. Небо осталось тяжёлым, но кампус снова начал проступать сквозь серую пелену.
Кицунэ удовлетворённо кивнула.
— Вот. Уже меньше похоже на эмоциональное наводнение.
— Ты ужасная мать.
— Я великолепная мать. — назидательно возразила она, пальцем указывая в потолок — Просто у меня высокий стаж надзора за упрямыми мифологическими существами.
Она взяла со стола его папку и сунула ему в руки.
— Домой. Ты ещё не восстановился.
— Я в порядке.
— Ты всегда “в порядке”, пока не начинаешь управлять погодой из-за обиженной девушки.
Юто ничего не ответил.
Вечером он долго лежал без сна.
Квартира была тёмной, только у окна мерцал слабый свет города. Растения в комнате тихо шуршали, хотя окна были закрыты. Где-то у порога кодама возились в мхе и время от времени издавали крошечные смешки, но сегодня Юто не одёргивал их.
Он смотрел в потолок и думал о том, как Акико шла под дождём. Как не оглянулась. Как хлопнула дверью, наверное, достаточно громко, чтобы её русская мать сразу поставила чайник.
Он мог бы подарить ей мир.
Правда мог бы.
Поднять для неё мосты над любой водой. Согнуть дороги так, чтобы они вели только к свету. Вырастить сад под её окнами. Прогнать всех, кто посмеет назвать её недостаточной. Спрятать её от предательства, от споров, от чужих улыбок, от боли, которая приходит без предупреждения и садится рядом, как старый знакомый.
Но правила были ясны. Юто закрыл глаза, чувствуя, как под кожей тихо остывает драконья чешуя. Какая горькая насмешка.
Стать рю после семи жизней ожидания — и всё равно не иметь права защитить свою драгоценную душу от обычного человеческого унижения.
Он повернулся на бок.
За стеной, где-то ниже, жила Акико. Обиженная. Промокшая. Своя. Не его. Пока не его. И, может быть, именно в этом заключалось самое трудное испытание из всех.
