Я подняла на него взгляд. Он не смеялся и не жалел. Даже не делал вид, что ситуация нормальная, просто ждал.

И почему-то именно это меня добило. Я вложила ладонь в его руку, и Юто осторожно помог мне выбраться. Его пальцы были тёплыми, крепкими, уверенными. Он придержал меня за локоть, а потом, не спрашивая, снял своё худи.

— Юто, не надо.

— Надо.

Он накинул худи мне на плечи, закрывая мокрую блузку и прилипшую ткань. Всё получилось так быстро и естественно, будто он заранее знал, где именно мне станет стыдно.

Худи пахло дождём, кофе и чем-то чистым. Сам Юто остался в тонкой белой футболке и сразу поёжился от ветра.

— Ты замёрзнешь, — сказала я.

— Уже.

— Тогда забери обратно.

— Нет.

— Это не переговоры?

— Это решение комиссии.

Я хотела возразить, но зубы предательски стукнули друг о друга. Юто заметил, разумеется.

— Я вызову такси, — сказал бывший, делая шаг к нам.

Юто повернулся к нему только наполовину.

— Не нужно. Я провожу её.

В его голосе не было ни грубости, ни вызова. Только спокойная точка, после которой спорить становилось как-то глупо.

Маю тихо произнесла:

— Акико, мы не хотели…

Я плотнее запахнула худи.

— Знаешь, Маю, я тоже не хотела падать в фонтан. Но у всех нас сегодня сложные отношения с последствиями.

Юто опустил взгляд. Кажется, чтобы скрыть улыбку.

Мы ушли без красивой сцены. Я шла рядом с ним по мокрой улице, шлёпая туфлями, пока с края юбки капала вода. Прохожие деликатно отводили глаза. В Токио вообще умеют не замечать чужой позор, если он не задерживает движение.

— Ты случайно оказался рядом? — спросила я, когда супермаркет остался позади.

— Брал кофе в 7-Eleven.

— И решил заодно спасать женщин из фонтанов?

— План был купить кофе. День внёс правки.

Я покосилась на него, он всё-таки улыбался.

— Не смей.

— Что?

— Запоминать это.

— Поздно.

— Юто.

— Минимум на пятнадцать лет.

Я хотела толкнуть его плечом, но он стоял без худи и дрожал, поэтому ограничилась сердитым взглядом.

— Спасибо, — сказала я тише.

— За худи?

— За то, что не смеялся.

#сакуравеголадонях #никилетта #азиатскаяромантика #айдзу #войнабосин #эпохаэдо #эпохамэйдзи #сёгунаттокугава #стараяяпония #историяяпонии #самурайскийдом

Глава 7. План был купить кофе. День внёс правки.

Токио 2020 год

Он посмотрел на меня спокойно, почти бережно.

— Я не смеюсь, когда тебе больно.

От этих слов стало странно тихо. Не на улице — там шумели машины, пищал светофор, дождь падал с проводов крупными каплями. Тихо стало внутри.

Юто осторожно убрал мокрую прядь с моего лица. Его пальцы едва коснулись виска, но у меня почему-то перехватило дыхание.

— Ты не обязана прятаться от них, — сказал он.

Я хотела ответить, что и не пряталась. Но мокрая юбка и фонтан за спиной были слишком убедительными свидетелями против меня.

— Знаю, — сказала я.

— Пока нет, — мягко ответил он. — Но вспомнишь.

— Что именно?

Он чуть улыбнулся.

— Что твоя боль тоже важна.

Я замолчала. Самое опасное в Юто было не то, что он стал красивым. И даже не то, что он появлялся слишком вовремя. Самое опасное было в том, что рядом с ним мне не хотелось объяснять, почему я разваливаюсь. Он видел — и просто становился ближе.

Я сняла худи с одного плеча.

— Забери. Ты правда дрожишь.

— До дома дойдёшь в нём.

— А ты?

— А я взрослый мужчина.

— Взрослые мужчины тоже простужаются.

— Тогда принесёшь мне чай.

Я прищурилась.

— Это манипуляция?

— Соседская дипломатия.

Я рассмеялась. Тихо, устало, но по-настоящему.

И впервые за эти дни мне показалось, что мир не развалился окончательно. Он просто сделал мокрый, нелепый поворот у фонтана перед супермаркетом.

А Юто шёл рядом, без худи. Дрожал. И всё равно держался так, будто тепло нужно было не ему, а мне.

Айдзу на изломе эпох

В семнадцать лет я уже не была ребёнком, но взрослой себя тоже не чувствовала.

Это странный возраст: тело будто знает о жизни больше, чем сердце. Взрослые начинают говорить с тобой иначе — осторожнее, строже, иногда слишком мягко, будто за одну весну ты вдруг стала тем, что можно отдать, выдать замуж, отправить в чужой дом или потерять.

А внутри всё ещё живёт девочка, которая когда-то сидела под сакурой и собирала лепестки в коробочку из-под благовоний.

Та девочка во мне никуда не делась, она просто стала тише.

Той весной дождь шёл почти каждый день. Не сильный, не злой — мягкий, серебристый, такой, от которого улицы не прячутся, а начинают пахнуть глубже: мокрым деревом, камнем, тушью, старой бумагой и цветами, которые вот-вот раскроются.

После утренних обязанностей дома я часто помогала в маленькой лавке у храмовой дороги. Хозяин продавал бумагу, тушь, кисти, красные нити, амулеты, дешёвые веера и деревянные таблички для желаний. Туда приходили люди, которые хотели написать письмо и не знали, с каких слов начать.

Мне нравилось там, в лавке было тихо.

Иногда заходили мужчины с мечами, уставшие от дороги и новостей. Они покупали бумагу, но долго не писали, сидели у порога и смотрели на пустой лист так, будто тот мог решить за них, кому они теперь принадлежат — старому миру или новому.

Иногда приходили женщины за белыми конвертами. Иногда — храмовые служки за красной нитью и благовониями.

Я подавала им бумагу и думала, что у каждого человека есть письмо, которое он никогда не отправит. У меня тоже было, только я ещё не знала, кому оно.

В тот день дождь закончился перед закатом. Я задержалась в лавке дольше обычного: хозяин попросил отнести к храму свёрток с бумагой, несколько табличек эма и моток красной нити. Дорога была знакомой до каждого камня, но после дождя казалась иной — чище, тише, будто мир на мгновение умылся перед тем, как снова заговорить о войне.

Канал за храмом ещё шумел, но вода уже не была мутной. Она бежала быстро, живая, с тонкими белыми пузырями у камней. Над ней висел лёгкий туман, будто кто-то забыл в воздухе дыхание.

Сакура у ворот только начинала цвести. Первые лепестки держались на ветвях неуверенно, как дети, которые ещё не решили, можно ли прыгать.

Я остановилась у храмового пруда. Не знаю почему, хотя, наверное, знаю.

В тот вечер всё вокруг казалось подготовленным: камни были вымыты дождём, воздух стал прозрачным, даже город за спиной звучал дальше, чем обычно. Я положила свёрток на ступеньку, присела у воды и опустила пальцы в пруд.

— Ты здесь? — спросила я.

В семнадцать лет уже стыдно разговаривать с водой. Но я всё равно говорила. Вода коснулась моих пальцев холодно и знакомо.

— Я скоро перестану приходить так часто, — сказала я тихо. — Мама хочет, чтобы я больше помогала дома. Бабушка говорит, что девушкам моего возраста нельзя вечерами сидеть у воды.

По поверхности прошла рябь.

— Я знаю, — вздохнула я. — Мне тоже не нравится.

Я улыбнулась, но внутри почему-то стало грустно.

Семнадцать лет — это когда у тебя ещё ничего нет, но все уже начинают что-то отнимать: время, свободу, детские привычки, право ждать непонятно чего.

Я наклонилась ниже. В воде отражалось моё лицо — чуть вытянувшееся, серьёзное, с мокрой прядью у щеки. Я посмотрела на себя и вдруг подумала, что если бы встретила маленькую Акико сейчас, она бы меня не узнала.

А потом отражение дрогнуло. Не моё. Другое. За моей спиной. Я резко обернулась. У пруда, под старой сосной, стоял юноша.

Я не слышала, как он подошёл. Вернее, он был похож не на того, кто подошёл, а на того, кого дождь оставил после себя.

На нём была простая тёмная хакама, белая косодэ и старый дорожный плащ, слишком влажный на плечах, хотя дождь уже закончился. Волосы чёрные, мокрые, прилипшие к вискам. Лицо спокойное. Слишком спокойное для человека, найденного у храмового пруда в вечерний час.