Но глаза… Я не сразу поняла, почему не могу отвести взгляд. Они были не странного цвета. Нет. Просто в них было слишком много глубины для обычного человека. Так бывает, когда смотришь в колодец и не видишь дна, но знаешь: там есть вода.

Он тоже смотрел на меня. Так, будто наконец нашёл дорогу, по которой шёл очень долго.

— Простите, — сказала я первой. — Вы меня напугали.

Он моргнул медленно, будто вспоминал, что на такие слова нужно отвечать.

— Я не хотел.

Голос у него был тихий, низкий и почему-то знакомый. Не так, как знаком голос соседа или торговца рисом, а как знаком шум дождя ночью, когда ты спишь и всё равно его слышишь.

Я поднялась.

— Вы заблудились?

— Возможно. — он посмотрел на воду между нами.

Странный ответ. Я прижала свёрток к груди.

— Храм здесь. Дорога к городу — внизу.

— Я знаю.

— Тогда вы не заблудились.

Он снова посмотрел на меня, и в этот раз в его взгляде появилось что-то почти растерянное.

— Наверное, нет. — должна была уйти.

Правда должна была. Мама ждала меня к ужину. Бабушка наверняка уже зажгла лампу. На дорогах теперь часто ходили незнакомые мужчины, и девушке моего возраста не следовало разговаривать у пруда с юношей без имени.

Но он не был похож на незнакомца. Он был похож на ответ, который слишком долго стоял за дверью. Я сделала шаг ближе. На его плече лежал лепесток сакуры.

— У вас…

Он посмотрел туда, куда я указала, но, кажется, не понял. Тогда я протянула руку и сняла лепесток сама. Мои пальцы случайно коснулись его плеча. Он замер. Совсем. Как вода перед тем, как в неё упадёт камень.

— Простите, — быстро сказала я.

— Нет. — сказал это слишком резко, потом опустил взгляд.

— То есть… не нужно извиняться.

Я почувствовала, как щеки становятся тёплыми, и посмотрела на лепесток в своей ладони, будто он мог меня спасти.

— Сакура в этом году рано.

— Она всегда приходит, когда ты ждёшь.

Я подняла глаза.

— Что? — будто сам удивился своим словам.

— Так говорят.

— Кто?

Он молчал. И почему-то это молчание было наполнено водой. Мы пошли вдоль пруда, хотя никто из нас этого не предложил. Просто я сделала шаг, и он пошёл рядом. Между нами оставалось расстояние — приличное, почти неловкое, — но мне казалось, что если я протяну руку, вода поднимется и соединит нас.

— Вы живёте здесь? — спросила я.

— Сейчас да.

— А раньше?

Он посмотрел на отражение неба в воде.

— Раньше я жил ниже.

— Ниже?

— У реки.

Я кивнула, хотя ответ всё равно был странным.

— Как вас зовут?

Вопрос сорвался сам, но он не ответил. Сначала я решила, что он не услышал. Потом — что не хочет говорить. Потом увидела его лицо и поняла: он правда не знает, что сказать.

— У вас ведь есть имя? — спросила я осторожно.

— Было слово, которым меня называли другие. — смотрел на меня так, будто этот вопрос был сложнее, чем должен быть.

— Какое?

— Мидзучи.

Я не сразу вдохнула. Слово ударило где-то внутри: вода между камнями, тень в канале, прохладная ладонь на щеке, снег у окна, мужчина с глазами неба, говорящий: она уже защищает тебя.

— Мидзучи, — повторила я.

Он слегка склонил голову, как будто это слово было не именем, а тяжестью.

— Но это не имя, — сказала я.

— Нет.

— Тогда как мне вас называть?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я вдруг увидела не вечность, не глубину, не тайну, а растерянность. Почти детскую. Будто он впервые стоял на берегу не как дух, а как тот, кому нужно место в чьём-то голосе.

Ветер качнул ветви сакуры. Лепестки посыпались вокруг нас — немного, робко, как начало снегопада. Я не думала долго, слово пришло само. Так естественно, будто всегда лежало у меня на языке и только ждало, когда я осмелюсь его произнести.

— Хару, — сказала я. — Весна.

Он застыл, на пруду остановилась вода. Я правда увидела это: рябь замерла, пузырьки у камня повисли на месте, отражение сакуры перестало дрожать. Даже лепестки в воздухе будто летели медленнее.

Юноша закрыл глаза, впервые на его лице появилось выражение, похожее на боль. Я испугалась.

— Вам не нравится?

Он открыл глаза и я поняла, что это была не боль. Или не только боль. Это было узнавание.

— Нравится, — сказал он.

— Очень. — голос стал тише, глубже, теплее.

Я улыбнулась. Почему-то мне захотелось плакать.

— Тогда Хару.

— Хару. — повторил он беззвучно:

И в этот миг где-то за храмом зашуршали деревья. Не от ветра. Кодама, подумала я вдруг. На крыше храма каркнул ворон. Чёрный, неподвижный, слишком внимательный.

А на каменной ограде у дальней стены сидела госпожа Лиса. Она улыбалась, но на этот раз в её улыбке почти не было насмешки. Только удивление. И, может быть, немного печали.

— Ты знаешь их? — спросил Хару.

— Кого?

Он посмотрел туда, где только что сидела госпожа Лиса, успела только моргнуть как ограда была пуста.

— Уже нет, — сказала я.

Он будто хотел что-то сказать, но передумал.

— Что ты такое? — спросила я.

Вопрос прозвучал грубее, чем я хотела.

— Не знаю. — Хару посмотрел на воду.

— Как можно не знать?

— Очень долго я был только водой. — я должна была испугаться, наверное.

Но вместо страха почувствовала странное облегчение, будто часть меня всегда знала, что ответ будет именно таким.

— Это ты был рядом? — спросила я. — В тумане? В канале? Когда я упала в воду?

Он молчал.

— Это ты?

— Да.

Я сжала в ладони лепесток.

— Почему?

Хару посмотрел на меня. Вечернее солнце коснулось его лица, и на мгновение он стал почти обычным юношей: мокрые волосы, неловкий плащ, слишком серьёзные глаза.

— Потому что ты возвращалась, — сказал он. — А я помнил.

У меня перехватило дыхание.

— Откуда?

— Из воды.

— Я не понимаю.

— Я тоже. — ответ был таким неожиданным, что я рассмеялась.

Смех вырвался сам — лёгкий, почти детский. Хару смотрел на меня с удивлением, будто смех был редкой птицей, севшей ему на ладонь.

— Что смешного?

— Ты говоришь так, будто знаешь всё на свете, а потом признаёшься, что ничего не понимаешь.

— Это правда. — задумчиво ответил он.

Я засмеялась ещё сильнее и тогда он улыбнулся. Впервые. Совсем немного. Но мне показалось, что от этой улыбки весна стала настоящей.

С того вечера мы начали встречаться у храмового пруда.

Не каждый день. Иногда он не приходил, и вода вела себя обычно: темнела, отражала мост и не отвечала на вопросы. Иногда он появлялся беззвучно рядом, будто всегда стоял там, а я просто поздно замечала.

Я приносила ему человеческие вещи. Рисовый шарик, завёрнутый в лист. Он долго смотрел на него, потом спросил, нужно ли его посадить.

Я смеялась так, что едва не подавилась собственным дыханием. Потом учила его держать палочки. Он держал их с такой сосредоточенностью, будто это были два священных меча.

— Люди всё усложняют, — сказал он.

— Это просто еда.

— Еда не должна требовать оружия.

Я снова смеялась. Он слушал мой смех с выражением человека, который не уверен, имеет ли право радоваться, но всё равно радуется.

Я учила его кланяться не слишком долго, потому что люди начинали тревожиться. Учила не смотреть на меня безотрывно, если рядом есть другие.

— Почему? — спросил он.

— Потому что это неприлично.

— Смотреть на тебя?

Я почувствовала, как лицо становится горячим.

— Смотреть так.

— Как? — я смущенно отвернулась к воде.

— Как будто кроме меня ничего нет.

Он задумался.

— Но иногда так и есть.

После этих слов я долго не могла поднять глаза.

Иногда я рассказывала ему о доме, о бабушке, которая делала вид, что не видит, как я задерживаюсь у храма, о матери, которая всё чаще говорила о моём будущем так, будто оно было комнатой, которую нужно заранее вымести и закрыть на ключ. О войне я говорила мало. Не потому что её не было, а потому что она и так стояла за каждым нашим молчанием.