Когда я сказала ему о снах — о старой реке, иве и девочке с лепестком в ладони, — Хару долго молчал.

— Ты помнишь? — спросил он наконец.

— Что?

Он покачал головой.

— Ничего.

Но в тот вечер, прощаясь, он коснулся моей руки. Его пальцы были холодными. И всё равно я не отдёрнула ладонь.

Сакура давно отцвела, но один лепесток всё равно плыл по воде. Я смотрела на него и думала, что есть вещи, которые появляются не вовремя, но именно поэтому кажутся знаком.

— Хару, — сказала я.

Он повернулся. Каждый раз, когда я произносила его имя, он смотрел так, будто слышал его впервые.

— Ты уйдёшь?

#трагическаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскийфольклор #сакура #айдзу #войнабосин

Глава 8. Короткая весна

— Да. — прозвучал ответ после долго молчания

Сердце неприятно сжалось.

— Когда?

— Не знаю.

— Почему?

Он опустил взгляд на свои ладони.

— Потому что я не должен быть здесь так долго. —

— Кто сказал?

— Все.

Я сразу поняла, кого он имеет в виду: госпожу Лису, мужчину с вороном, женщину у окна, может быть, других, кого я ещё не видела.

— А ты сам?

— Я сам хочу остаться.

Слова повисли между нами — тёплые и опасные.

— Тогда останься, — сказала я.

— Это не так просто. — он пристально смотрел на меня.

— Взрослые тоже всегда так говорят, когда не хотят объяснять.

— Я не взрослый.

— Нет, — согласилась я. — Ты хуже. Ты древний.

Он задумался.

— Это оскорбление?

— Немного. — рассмеялась я.

Он снова улыбнулся, но почти сразу стал серьёзным.

— Если я останусь, тебе может быть больно.

Я посмотрела на воду.

— Мне уже бывает больно. Без всяких духов.

Он молчал.

— Хару.

— Да?

Я не знала, что хотела сказать. Может быть: не исчезай. Может быть: я боюсь. Может быть: я ждала тебя, хотя не знала об этом. Но сказала другое:

— Завтра приходи тоже.

Он ответил не сразу, потом кивнул.

— Приду.

И это было похоже на обещание. Когда я возвращалась домой, на крыше храма сидел ворон. У красных ворот стояла госпожа Лиса. В глубине сада шевельнулись тени кодама.

А далеко-далеко, на вершине горы, ветер поднялся так резко, будто кто-то древний и гордый сжал крылья. Я почти ничего этого не видела.

Я шла домой и улыбалась. Потому что на моих пальцах всё ещё оставался холод его прикосновения.

Хару

В ту ночь он не должен был приходить. Дом спал. Дерево у окна не шевелилось. Даже вода под полом лежала тихо, как будто сама боялась выдать его.

Он долго стоял снаружи. Слишком близко, чтобы не чувствовать её дыхание. Слишком далеко, чтобы коснуться. Он уже умел быть человеком. Но ещё не умел быть рядом.

Окно было закрыто. Это не имело значения. Он вошёл так, как входит дождь — не спрашивая разрешения. Акико спала. Лицо — спокойное. Чуть повернутое к свету. Рука — под щекой, как у ребёнка, который ещё верит, что его никто не оставит.

Он замер. Впервые — не потому что не знал, что делать. А потому что знал слишком хорошо. Его пальцы остановились в воздухе.

Он не имел права. Ни касаться. Ни оставаться. Ни быть тем, кто приходит, когда его не звали. И всё же он наклонился. Очень медленно. Как будто каждое движение могло разрушить её жизнь.

Его губы коснулись её лба. Лёгко. Почти не касаясь. Как вода касается камня, который боится стереть.

Она чуть вздохнула во сне. И он отдёрнул руку, будто обжёгся. Потому что понял: это уже не просто желание быть рядом....это — начало того, что нельзя остановить.

Акико

Счастье оказалось тише, чем я думала. Мама всё так же считала рис перед ужином. Бабушка всё так же ворчала на сырость в доме. В лавке у храмовой дороги всё так же пахло бумагой, тушью, благовониями и чужими письмами.

Изменилось только одно. Теперь, проходя мимо храмового пруда, я знала: если позову его — он услышит. Иногда Хару появлялся сразу. Иногда заставлял ждать. Иногда не приходил вовсе, и тогда вода весь вечер была такой неподвижной, будто тоже стыдилась его отсутствия.

— Ты опять исчез, — говорила я, когда он наконец возвращался.

— Я не исчезал.

— Тогда где был?

Он смотрел на воду.

— Старался остаться.

Я не понимала этих слов до конца, но уже чувствовала: быть человеком для него было не прогулкой по берегу. Это было усилие, каждый день, вдох и каждое движение пальцев, каждый шаг по сухой земле.

И всё же он приходил, ради меня. К концу лета слухи стали острее ножа. Говорили, что императорские войска идут всё ближе. Говорили, что Айдзу не склонит голову. Говорили, что замок Цуруга выдержит, потому что честь крепче стен.

Взрослые произносили эти слова тихо, но от них в доме становилось холоднее, чем от осеннего ветра. Отец почти не снимал меч. Мама молилась дольше обычного. Бабушка перебирала чётки так быстро, будто пыталась связать ими распадающийся мир.

А потом пришёл пожар. Сначала где-то за храмом ударил колокол, потом второй. Потом весь город наполнился криками.

Я выбежала во двор и увидела, как небо над крышами стало красным. Люди бежали с узлами, детьми, свитками, иконами предков. Кто-то звал мать, сына, а кто-то просто кричал, потому что в такие минуты слова исчезают первыми.

— В храм! — крикнул кто-то. — Все к храму!

Я должна была идти с мамой, правда должна была. Но у госпожи Тамуры, нашей соседки, был маленький внук. Его мать умерла зимой, отец ушёл с северными отрядами и не вернулся.

Когда началась суматоха, все решили, что его уже вывели. А потом я увидела его лицо в окне. Совсем белое и слишком спокойное.

Я не думала. Наверное, это была моя вечная ошибка — не думать, когда кто-то может погибнуть. Я бросилась через двор. Мама кричала мне вслед. Бабушка звала моё имя так, будто оно могло стать верёвкой и удержать меня.

Но я уже бежала. Дом госпожи Тамуры стоял ниже остальных, у самого канала. Огонь ещё не добрался до крыши, но дым уже заползал внутрь. Я влезла через боковое окно, разбив локоть о раму, и нашла мальчика в углу комнаты.

Он не плакал. Только крепко держал деревянную лошадку.

— Пойдём, — сказала я. — Быстро.

Он покачал головой.

— Там огонь.

— Я знаю.

— Я боюсь. — я тоже боялась.

Но взрослые часто думают, что смелость — это отсутствие страха. На самом деле смелость иногда просто означает, что рядом есть кто-то меньше тебя.

Я взяла его на руки. Когда мы выбрались наружу, улица уже не была улицей. Она стала дымом, огнём и водой сразу. Люди передавали вёдра от канала к домам. Кто-то пытался сбить пламя мокрыми циновками. Канал после дождей поднялся, вода в нём была мутная, быстрая, злая.

Я сделала шаг, потом второй. Где-то за спиной рухнула балка. Мальчик закричал. Я поскользнулась на мокром камне. И в этот момент кто-то схватил меня за руку.

Хару. Он стоял в воде по пояс, в мокрой косодэ, с растрёпанными волосами, бледный так сильно, что казался частью дыма. Но пальцы его были твёрдыми.

— Я же сказала тебе приходить завтра, — выдохнула я.

Он не улыбнулся.

— Ты всегда выбираешь худшее время для глупостей.

— А ты всегда приходишь.

— Да.

Всего одно слово. Но в нём было больше признания, чем во всех письмах, которые я когда-либо держала в руках. Он забрал мальчика из моих рук и передал мужчине, подбежавшему со стороны храма. Люди кричали, тянули к нам верёвку, кто-то молился, кто-то плакал.

Я уже почти дошла, почти. Но под ногами сдвинулся старый деревянный настил, размокший от дождя и сорванный течением. Он ударил меня по ногам, и я упала. Вода закрыла лицо мгновенно.

Я открыла глаза. В мутной воде кружились лепестки сакуры. Но ведь был конец лета. Откуда сакура? Я потянулась к одному лепестку, и он скользнул мимо пальцев.