Вдруг передо мной возник Хару, не совсем человек. Его лицо было тем же, но за плечами шевелилась тень — длинная, текучая, огромная. Вода вокруг него слушалась. Не как слуга. Скорее как часть тела.

Он схватил меня и потянул вверх, но что-то удерживало. Холодное и неподвижное. На дне стоял синигами. Я не знаю, почему поняла, кто он. Может быть, в тот миг все имена стали простыми. Он смотрел на меня спокойно, почти печально. Не звал. Не тянул. Просто был там, где заканчивается человеческая дорога.

Хару обернулся к нему, вода вокруг нас взвилась. Я не слышала слов, но почувствовала их.

Нет.

Это сказал Хару, всем собой. Синигами не двинулся.

Её время пришло.

Хару сжал мою руку так крепко, что стало больно. Впервые за всё время я увидела на его лице страх, человеческий.

— Хару, — попыталась сказать я, но вода вошла в рот.

Он потянул меня сильнее. И тогда мир треснул. Вода вспыхнула белым светом. Течение развернулось против себя. Доски, камни, грязь, искры, горящие щепки — всё отлетело в стороны. Я увидела, как над головой разрывается поверхность, как дождь зависает в воздухе, как люди на берегу застывают с открытыми ртами.

Меня вынесло на ступени храма.Кто-то закричал. Кто-то упал рядом на колени. Мама звала меня по имени. Бабушка плакала так, как я никогда не слышала.

Я закашлялась так резко, что всё тело будто разломилось изнутри.

Воздух вернулся не сразу. Сначала была вода в горле, жжение в груди, вкус грязи и дыма на языке. Потом — вдох. Короткий, рваный, болезненный.

Я попыталась сделать ещё один, но боль вошла глубже. Хару сидел на мокрых ступенях и держал меня на руках. Одной рукой — под спиной, другой — у моего плеча, будто боялся, что я выскользну.

Его лицо было совсем близко. С волос стекала вода, падала мне на щёку, на губы, на шею. Его губы дрожали.

— Дыши, — сказал он.

Не приказал, а попросил. Я попыталась. Грудь дёрнулась, но воздух застрял где-то внутри, тяжёлый и острый. Хару положил ладонь мне на грудь, поверх мокрой ткани. Его рука была холодной, но дрожала так сильно...

— Дыши, Акико.

Он наклонился ниже, будто хотел сам отдать мне воздух. Небо над ним было серым от дыма, а вокруг его плеч снова кружились лепестки сакуры.

Опять.

Я улыбнулась, хотя губы почти не слушались.

— Сейчас… не весна.

— Не говори. — он резко покачал головой.

— Хару…

— Нет. — он сказал это почти сердито, но за сзлостью притаился страх.

— Ты останешься.

Его пальцы сжались на моей мокрой одежде. Вода вокруг ступеней поднялась тонким кругом, будто отгораживая нас от всех остальных. Люди отступили. Кто-то начал молиться. Кто-то закрыл лицо руками.

А я слышала только его дыхание. И где-то далеко — карканье ворона. На крыше храма стоял тэнгу. У ворот — госпожа Лиса. Под деревом, где листья дрожали без ветра, прятались кодама. А чуть дальше, там, где дым становился похож на снег, стояла Юки-онна. Все смотрели. Никто не вмешивался.

— Хару, — прошептала я. — Они пришли за тобой?

— Мне всё равно.

Он снова попытался вложить в меня дыхание. Вода дрожала под его ладонями, светилась, собиралась тонкими нитями, словно он хотел зашить ею то, что во мне уже расходилось.

Мне стало очень тепло, на мгновение боль отступила. И я увидела реку, старую реку у холма, иву, плоский камень. Маленькую девочку в светлом кимоно, которая держала в ладони лепесток

— Я ведь… уже ждала тебя у воды… правда?

Хару замер.

— Акико?

Я подняла руку к его лицу. Пальцы дрожали, не слушались, будто уже не мои. Я едва дотянулась — и тогда он сам наклонился ниже, почти уткнувшись лбом в мою ладонь.

Его кожа была холодной, как вода ранним утром, как всегда. Но сейчас этот холод держал меня крепче, чем любое тепло.

— Ты всё время был рядом… — выдохнула я.

Слова вышли с трудом, почти шёпотом, который больше чувствовался, чем звучал. Я провела пальцами по его щеке — медленно, как будто запоминала. Скулы. Влажные волосы у виска. Каплю воды, которая скатилась и исчезла под моими пальцами.

И тогда он закрыл глаза, на секунду, как будто не выдержал. Когда открыл — в них уже не было той спокойной глубины, к которой я привыкла.

Там была боль, живая, острая и слишком человеческая. И я вдруг поняла — он помнил всё. Каждую мою жизнь, смерть, возвращение и каждый раз оставался один.

— Прости… — прошептала я.

Он резко мотнул головой и перехватил мою руку, прежде чем она соскользнула. Сжал слишком крепко.

— Нет, — сказал он тихо, но в голосе было напряжение, почти злость. — Не смей.

Дым и дождь становились тише или это я уходила от них. Мама плакала где-то рядом. Бабушка читала молитву. Госпожа Лиса закрыла лицо веером. Юки-онна смотрела в сторону, будто не хотела видеть, как правота снова оказывается бесполезной.

Синигами стоял у нижней ступени. Не приближался и не звал, просто ждал. Хару увидел его и резко притянул меня ближе, так, будто расстояние между нами уже было угрозой.

— Я не отдам её, — сказал он.

Голос сорвался ниже, чем обычно, стал отчаянный. Я с трудом подняла руку и коснулась пальцами запястья Хару.

— Не надо… — прошептала я.

Он даже не посмотрел на меня.

— Не проси меня об этом.

Пальцы на моей спине сжались сильнее, почти больно. Я сделала короткий вдох.

— Тогда… я попрошу о другом.

Он наконец опустил взгляд. Наши лица были так близко, что я чувствовала его дыхание — неровное, сбившееся, совсем не такое, как раньше.

— Найди меня снова, — сказала я.

Он замер, как человек, которому только что сказали что-то слишком большое.

Вода вокруг нас перестала двигаться. Я это не увидела — почувствовала. Как будто всё замерло, чтобы услышать ответ. Даже дождь стал тише.

— Я найду, — сказал он.

Очень тихо, но так, что это прозвучало как клятва. Я попыталась улыбнуться.

— Обещаешь?

Он наклонился ещё ближе, лоб почти коснулся моего.

— Да.

— Даже если я снова забуду?..

На секунду его губы дрогнули. Я почувствовала, как его пальцы сжались сильнее — не от силы, от страха.

— Особенно тогда.

Он сказал это почти шёпотом. И мне почему-то захотелось рассмеяться — тихо, глупо, как раньше, когда он пытался есть рис палочками и смотрел на них так, будто они объявили ему войну.

Но вместо смеха получился только слабый вдох. На мою ладонь опустился лепесток сакуры. Я не знала, настоящий ли он. Вокруг горел город, шёл дождь, пахло дымом, мокрым деревом и кровью. Сакура не должна была цвести сейчас.

Но лепесток был тёплым. Я сжала его, насколько смогла.

— Хару…

— Я здесь. — он тут же наклонился ниже.

Его голос был совсем рядом, у самого моего виска. Я почувствовала, как его пальцы осторожно убирают мокрые волосы с моего лица. Он делал это неловко, слишком бережно, будто боялся, что одно неверное движение причинит мне боль.

— Весна короткая, правда? — прошептала я.

Его лицо дрогнуло. На мгновение он закрыл глаза, и я увидела, как по его щеке скатилась капля воды. Может быть, дождь, а может быть, нет.

— Нет, — сказал он.

Я попыталась посмотреть на него внимательнее.

— Нет?

Он прижал мою ладонь к своей щеке сильнее, словно хотел, чтобы я запомнила этот холод, эту кожу, это мгновение.

— Она возвращается.

Я уже почти не чувствовала боли. Только его руку под моей спиной. Только запах дождя. Только серое небо над его плечом. Только то, как он держал меня — крепко, отчаянно, будто всё ещё спорил с миром.

— Тогда… — я выдохнула медленно, с трудом. — До следующей весны.

Его пальцы сжались на моей руке.

— Акико…

Я хотела ответить, правда хотела, но звук не вышел. Я только смотрела на него, пока его лицо не стало расплываться, как отражение на воде. А потом мир тихо качнулся и стал водой.

Позже люди рассказывали разные вещи. Что в ночь пожара вода поднялась стеной и не дала пламени перейти к храму. Что над каналом видели огромную тень, похожую на змея или дракона. Что девушка по имени Акико умерла на руках у незнакомого юноши, которого потом никто не смог найти.