Только у храма, в трещине между камнями, ещё долго лежал один лепесток сакуры. Свежий, розовый. Как начало, которое снова притворилось концом.

#мидзучи #синигами #тэнгу #юкионна #кицунэ #кодама #духводы #сакура #айдзу #войнабосин #эпохаэдо #любовьсквозьвремя #перерождение #книжнаяцитата #книжнаяэстетика

Глава 9. Окаю для больного дракона

Токио 2020 год

На следующий день Юто заболел.

Узнала я об этом не от него, конечно. Он, судя по всему, относился к тому типу людей, которые могут отдать своё худи под дождём, вернуться домой в тонкой футболке, получить температуру, а потом делать вид, что всё идёт по плану.

О болезни мне сообщила мама.

Она заглянула в мою комнату утром, когда я сидела перед ноутбуком и уже десять минут смотрела в одну и ту же строчку. Серое худи Юто висело на спинке стула, высохшее, чистое и почему-то очень заметное.

— Такахаси-сан написала, — сказала мама. — У Юто температура.

Я медленно подняла глаза.

— Какая температура?

— Такая, при которой мать уже волнуется, а сын ещё считает себя бессмертным.

Я посмотрела на худи, потом на маму и снова на худи. Совесть внутри меня осторожно подняла руку.

— Это не из-за меня, — сказала я.

Мама ничего не ответила. Просто посмотрела на худи ещё раз — выразительно, по-русски, без всякой необходимости в словах.

— Мам.

— Я молчу.

— Ты молчишь лицом.

— У меня лицо честное.

Через полчаса я уже стояла на кухне и мешала рисовую кашу с курицей и имбирём. Мама называла её “почти лекарством”, а я — едой для людей, которых жизнь слегка пережевала и решила пока не глотать. В кастрюле тихо булькал окаю, рядом лежали мандарины, баночка мёда и упаковка фруктового желе из комбини, потому что, по мнению мамы, больной человек может не хотеть есть, но сладкое “никогда никому морально не вредило”.

— Отнесёшь, — сказала она, завязывая пакет.

— Просто отнесу и уйду.

— Конечно.

— Без разговоров.

— Разумеется.

— И не смотри на меня так, будто я иду к жениху.

Мама подняла руки.

— Я смотрю как женщина, которая отправляет дочь с супом к простуженному соседу. Очень древняя и невинная традиция.

Спорить с русской матерью, вооружённой кастрюлей, было бессмысленно. Я взяла пакет и вышла.

У двери квартиры 804 я простояла дольше, чем требовалось приличиями. Нажать звонок почему-то оказалось сложнее, чем упасть в фонтан перед бывшим. Там хотя бы всё произошло быстро. Здесь же у меня было время осознать, что я сама пришла к Юто. С едой. В его дом. По собственной воле.

Я нажала звонок.

Дверь открылась почти сразу. Не Такахаси-сан.

Юто стоял на пороге в тёмных спортивных штанах и белой футболке. Волосы растрёпаны, лицо бледное, голос хриплый, а вид такой, будто он проиграл битву с собственным героизмом, но всё ещё пытался оформить это как ничью.

— Аки?

От этого хриплого “Аки” чувство вины во мне выросло до размера Токийской башни.

— Я принесла еду, — сказала я и подняла пакет, как доказательство исключительно мирных намерений. — И не спорь. Это не забота. Это компенсация за временное пользование худи в экстремальных обстоятельствах.

Он посмотрел на пакет, потом на меня.

— Я не собирался спорить.

— Вот и хорошо.

— Но звучит так, будто ты репетировала.

— Всю дорогу.

Юто слабо улыбнулся и посторонился.

— Тогда заходи. Мама ушла в аптеку. Сказала, что я недостаточно убедительно болею и мне нужны дополнительные лекарства.

Я сняла обувь в прихожей и замерла.

Квартира Такахаси была похожа на ту, что я помнила с детства, и одновременно совершенно другой. Планировка осталась прежней: узкий коридор, светлые стены, деревянный пол, запах чая и чего-то тёплого. Но теперь всюду были растения.

Не два горшка на подоконнике. Не аккуратная фиалка возле телевизора.

Всюду.

На полках стояли маленькие бонсаи. У окна тянулись вверх деревца с блестящими листьями. С потолка свисали кашпо с плющом. На низком столике у стены рос папоротник, такой пышный, будто тайно считал себя лесом. Даже у обувной полки стоял широкий плоский горшок с мхом и гладким камнем посередине, как крошечный кусочек горной тропы.

— Вау, — выдохнула я.

Юто оглянулся так, будто на секунду забыл, что живёт не в квартире, а в небольшом филиале ботанического сада.

— Слишком много?

— Я просто не знала, что у вас дома начался сезон дождей.

— Это мамино.

— Всё?

Он немного помолчал.

— Почти всё.

Мой взгляд остановился на небольшом горшке у окна. В нём росла тонкая веточка с крошечными листьями, а земля вокруг была укрыта мхом. Ничего необычного, но почему-то именно от него было трудно отвести глаза.

— А это?

Юто проследил за моим взглядом.

— Моё.

— Почему-то я так и подумала.

— Почему?

Я пожала плечами.

— Оно выглядит так, будто его нельзя оставлять одного.

Он тихо рассмеялся, но тут же закашлялся, и вся моя попытка быть спокойной рассыпалась.

— Сядь, — сказала я.

— Акико…

— Сядь. У тебя лицо человека, который сейчас героически упадёт, а потом скажет, что просто решил проверить пол.

Юто послушно прошёл в гостиную и сел у низкого столика. Я поставила перед ним контейнер с окаю, достала ложку, мандарины, мёд и желе. Со стороны это выглядело так, будто я принесла не еду, а маленький набор для выживания после конца света.

Он смотрел на всё это с мягким удивлением.

— Твоя мама готовила?

— Мы обе.

— То есть имбиря много?

— Конечно. Мама сказала, что если болезнь не испугается имбиря, значит, она невоспитанная.

Юто улыбнулся осторожнее, чтобы снова не закашляться.

Я подвинула к нему контейнер.

— Ешь.

— Ты говоришь как она.

— Не оскорбляй меня. Я ещё молодая.

— Я имел в виду заботливо.

Вот зачем он так делал?

Просто говорил обычные слова так, что они становились опасными.

Я отвернулась к растениям, делая вид, что папоротник внезапно стал самым интересным существом в комнате.

— Это не забота, — пробормотала я. — Это чувство вины.

— За худи?

— За то, что ты отдал его мне, а сам простыл.

Юто опустил взгляд на ложку.

— Я мог не отдавать.

— Но отдал.

— Значит, хотел.

Мне стало нечего ответить.

Он ел медленно, потому что болел, но всё-таки ел. В комнате было тихо и странно уютно. Дождь постукивал по балконному стеклу, на подоконнике выстроились горшки с зеленью, от окаю поднимался пар. Где-то в глубине квартиры тихо гудел увлажнитель, и листья рядом с ним едва заметно шевелились.

Слишком уютно для места, куда я пришла “просто отдать еду”.

— Вкусно, — сказал Юто.

Я почувствовала нелепую гордость, хотя большую часть готовила мама.

— Это потому что ты болен. У больных людей слабая критика.

— Нет. Правда вкусно.

— Тогда выздоравливай быстрее, пока я не начала думать, что умею готовить.

Он поднял на меня глаза.

— А завтра тоже принесёшь?

Я прищурилась.

— Ты уже планируешь продолжать болеть?

— Рассматриваю варианты.

— Манипулятор.

— Соседская дипломатия.

Я попыталась выглядеть строго, но он сидел передо мной бледный, хриплый, с контейнером каши в руках, среди зелени и дождевого света, и всё равно умудрялся улыбаться так, будто именно я была причиной, по которой температура стала чуть менее неприятной.

Это было нечестно.

Когда я собралась уходить, Юто поднялся проводить меня до двери, хотя я дважды сказала ему сидеть. В прихожей растения казались ещё ближе. Листья касались рукава, воздух пах влажной землёй, чаем и имбирём.

— Спасибо, Аки, — сказал он.

Я натянула ботинки и не сразу посмотрела на него.

— За еду или за то, что не дала тебе драматично умереть у стола?

— За то, что пришла.