Просто мне казалось: кто-то ждёт.

В нашем городе всё чаще говорили шёпотом.

На дороге к храму мужчины спорили о сёгуне. У колодца женщины обсуждали, чьи сыновья ушли на юг, а чьи — на север. В лавках прятали дорогую ткань, будто война могла забрать даже цвет. Иногда по улице проходили чужие отряды: не такие, как наши, с другим говором, с глазами, в которых было слишком много того, чего я не понимала, но чувствовала.

Я не любила смотреть на них, мне всегда казалось: рядом с людьми, которые слишком уверены в правоте, легко потерять собственные мысли.

Больше всего я любила дорогу к старому храму. Она шла мимо узкого канала, где вода даже днём казалась тёмной. Взрослые говорили, что к нему нельзя подходить близко: камни скользкие, глубина обманчивая, а в неспокойные времена вода уносит не только листья.

Первый раз я увидела странную девушку у храма в начале лета.

Мне было, кажется, семь. Я несла маленькое ведро с водой для бабушкиных ирисов и по дороге расплескала половину. Ведро было тяжёлым, ручка резала пальцы, и я уже собиралась поставить его на землю, когда услышала:

— Если будешь нести так, прольёшь всё до последней капли.

Я обернулась. На каменной ограде сидела девушка. Красивая.

Слишком красивая для нашей улицы, где женщины держались прямо, говорили тихо и прятали усталость в рукавах. У этой волосы лежали гладко, как чёрная вода ночью. Простое кимоно сидело на ней так, будто даже ткань знала, кому принадлежит.

Она улыбалась, не зло, но слишком уверенно.

— Кто вы? — спросила я.

— Прохожая.

— Прохожие не сидят на храмовых стенах.

— Умные прохожие сидят там, откуда всё лучше видно.

Я нахмурилась. Девушка рассмеялась и спрыгнула вниз так легко, будто земля сама поднялась ей навстречу.

— Дай сюда.

Она взяла ведро, но не понесла его вместо меня. Просто поправила мою руку на ручке.

— Не тяни силой. Пусть вес идёт вниз, а ты иди рядом с ним.

Я попробовала. Ведро действительно стало легче.

— Видишь? — сказала она. — Люди всё время тащат то, что нужно просто вести рядом.

Я ничего не поняла, но кивнула. В семь лет часто киваешь, чтобы взрослые не объясняли ещё больше.

— Как тебя зовут? — спросила девушка.

— Акико.

Её улыбка изменилась, совсем немного. Так, будто она услышала что-то известное лишь ей.

— Конечно, — сказала она.

— Что значит “конечно”?

— Ничего. Просто оно тебе подходит.

Я хотела спросить, откуда она знает, но в этот момент из-за храма позвала бабушка. Я обернулась всего на секунду. Когда посмотрела снова, девушки уже не было. Только на камне лежала маленькая сладкая лепёшка с красной фасолью. Я не стала её есть. Отнесла к каналу и положила у воды.

Почему-то мне показалось, что так правильно.

К утру лепёшка исчезла. Через несколько дней соседский мальчик, сын оружейника, бросил в меня камешек и сказал, что я странная. Камешек не долетел. Он упал в пыль у моих ног, мокрый, будто только что вытащенный из реки. Мальчик побледнел. Я тоже.

В тот день я впервые подумала: вода не просто отвечает. Она сердится, с того лета вода стала отвечать чаще.

Если я плакала, дождь начинался так тихо, что никто, кроме меня, его не замечал. Если я злилась, в чайной чашке расходились маленькие круги. Если я долго смотрела в канал, по поверхности проплывал лепесток сакуры — даже когда сакура давно отцвела.

Я никому не рассказывала. Взрослые не любили странности. Они и обычную жизнь выносили с трудом.

Мама всё чаще сидела за шитьём допоздна, перешивая старые кимоно так, будто ткань могла пережить перемены лучше людей. Бабушка перебирала письма от родственников из Эдо и каждый раз складывала их обратно, не давая мне прочесть ни строки. Иногда к нам приходили женщины в тёмных кимоно. Они пили чай, говорили о ценах на рис, о дороге на Киото, о чужих сыновьях, о тех, кому придётся выбирать сторону.

Когда разговор в доме становился слишком тихим, я уходила во двор. Под сакурой было легче дышать.

Воздух там всегда был чуть прохладнее, будто дерево держало в себе остаток весны и не спешило делиться им с остальным миром. Земля под ногами была мягкой, тёплой, с запахом сырости и старых корней.

Иногда в стволе кто-то постукивал. Тук. Пауза. Тук-тук. Я думала, это жуки. Или ветер, который заблудился внутри дерева. Но однажды мне стало любопытно.

Я подошла ближе, провела ладонью по коре — шершавой, живой, с тонкими трещинами, в которых застревала пыль и лепестки — и приложила ухо.

Сначала ничего. Только глухое, медленное биение — будто дерево дышало где-то глубоко внутри.А потом — шёпот.

— Она слышит? — тихий, сухой, не человеческий.

— Конечно, слышит. — возразил ему другой

— А если услышит слишком много?

Листья над головой чуть дрогнули, хотя ветра не было.

— Тогда вырастет.

Я резко отпрянула. Кора скользнула по щеке, оставив тонкую царапину. Сердце стучало так громко, что отдавало в горле.

Мне стало не по себе, и от этого — немного стыдно.

— Невежливо шептаться, когда человек рядом, — сказала я, глядя на дерево.

Секунда тишины. Потом ветви над головой мягко качнулись. Листья зашуршали — не резко, не от ветра, а как будто кто-то провёл по ним ладонью изнутри.

Пара лепестков сорвалась и закружилась вниз, медленно, почти лениво, задевая мои плечи и волосы. И в этом шелесте было что-то очень похожее на смех. Не громкий, шкодливый и точно не случайный.

#самурайскаяэстетика #японскийфольклор #духводы #японскаяэстетика #мистическаяромантика #книжнаяэстетика #магическийреализм

Глава 5.1 Желание быть нужным

Я росла и постепенно понимала: когда заканчивается эпоха, тишина становится громче любых барабанов. Даже когда никто не говорил, молчание было полным голосов.

У отца молчал меч, который он больше не выпускал из виду. У матери молчали письма, спрятанные в сундуке. У бабушки молчали имена тех, кто уже ушёл и мог не вернуться. У дома молчали стены, будто боялись услышать, какой флаг первым появится на нашей улице.

А у меня молчала вода. Но её молчание было другим. Оно было похоже на ожидание. Иногда, засыпая, я чувствовала, как под домом проходит тонкая прохлада. Она не пугала. Наоборот — укрывала лучше одеяла. Тогда мне снилась река. Не канал у храма. Другая. Широкая, старая, с ивой у берега.

Во сне я сидела у воды босиком, держала в ладони лепесток и ждала кого-то, хотя не знала кого. Просыпаясь, я всегда плакала. Не от грусти. От того, что не успела увидеть его лицо.

В тот год, когда мне исполнилось двенадцать, сакура снова зацвела раньше.

Бабушка сказала:

— Плохой знак.

Мама ответила:

— Просто тёплая весна.

А отец долго смотрел на ветви, потом на свой меч и ничего не сказал. А я стояла во дворе, подняв лицо к розовым цветам, и чувствовала, что все они ошибаются. Это был не знак беды.

И не погода, это было обещание. Я ещё не знала, кто его дал. Не знала, почему вода в канале каждый раз дрожит, когда я прохожу мимо. Не знала, почему странная девушка у храма иногда появляется на краю зрения и улыбается так, будто ей известно моё будущее.

Я не знала даже того, что за моей жизнью уже давно наблюдают не только люди. Но в тот день, под ранней сакурой, я впервые ясно почувствовала: где-то рядом есть тот, кто ждёт меня дольше, чем длится одна эпоха.

И почему-то мне стало совсем не страшно.

***

Мидзучи долго не понимал, что значит быть рядом.

Вода всегда была рядом со всем: с камнем, с корнями, с рыбой, скользящей у дна, с ладонями людей, которые наклонялись к реке, чтобы напиться. Но люди называли близостью что-то иное.

Он видел, как мать Акико поправляла складку её кимоно перед выходом к храму. Как бабушка дула на горячий чай, прежде чем подать чашку внучке. Как отец однажды задержал руку над её головой, будто хотел погладить, но вместо этого только поправил шнурок на её вороте и отвернулся.