— Вы падаете, потому что устали? — спрашивала она однажды, подняв лицо к ветвям.

Лепестки кружились медленно. Один опустился ей на ладонь, на мгновение задержался. И только потом упал. В ветвях тихо засмеялись кодама.

— Она снова говорит с деревом, — прошептал один.

— Она всегда говорит, — ответил другой.

— И ты всё ещё здесь, — третий голос был обращён не к ней.

Мидзучи не ответил. Он не любил разговоров с духами, которые уже знали больше, чем он сам.

Летом она часто уходила к старому фонтану у храма. Вода там была неглубокой, прозрачной, и люди приходили туда за прохладой. Дети смеялись, брызгались, кто-то бросал монеты и загадывал желания.

Акико сидела на краю фонтана, опуская пальцы в воду. И каждый раз чуть хмурилась. Будто чувствовала, что это не совсем то. Что где-то есть другая вода — глубже, тише, почти живая.

Она задержала руку подольше. Вода сомкнулась вокруг её пальцев, холодная и чужая.

— Ты ищешь не этот источник, — раздался голос позади.

Акико вздрогнула и обернулась. Рядом стояла девушка. Длинные тёмные волосы лежали слишком ровно, будто их не касался ни ветер, ни время. Лицо было красивым, а улыбка… улыбка задержалась на мгновение дольше, чем нужно. Акико почувствовала лёгкий холод под кожей.

— Вы меня напугали, — сказала она, стараясь говорить спокойно.

— Правда? — девушка чуть склонила голову. — Люди обычно боятся того, что не видят. А ты смотришь слишком внимательно. Акико отвела взгляд к воде.

— Я просто… люблю сидеть здесь.

— Любишь воду? — мягко уточнила незнакомка.

— Да.

Девушка тихо усмехнулась.

— Нет. Тебе нравится, когда на тебя смотрят. — Акико нахмурилась.

— Здесь никого нет.

На секунду стало очень тихо, даже звук воды будто ушёл глубже.

— Ты так думаешь, — ответила девушка почти шёпотом.

Акико снова посмотрела на неё. И вдруг поймала странное ощущение — как будто она уже видела этот взгляд, слишком внимательный и слишком знающий.

— Мы знакомы? — спросила она.

Улыбка девушки стала мягче, но в глазах мелькнуло что-то острое, почти насмешливое.

— Нет, — ответила она.

Акико сжала пальцы в воде. Лёгкая рябь прошла по поверхности. Девушка проследила за этим движением и на мгновение подняла взгляд — не на Акико, а куда-то ниже, туда, где под прозрачной водой скрывалась тень.

Её улыбка изменилась, почти незаметно.

— Осторожнее с желаниями, маленькая, — сказала она мягко. — Иногда они исполняются слишком точно.

Она ушла, не оборачиваясь. Акико смотрела ей вслед, пока та не исчезла за деревьями. Потом снова опустила руку в воду. И на этот раз ей показалось, что кто-то ответил.

***

Осенью в деревню пришли слухи о войне. Сначала тихие, почти несерьёзные. Потом мужчины начали уходить. Женщины стали говорить шёпотом. Даже воздух изменился — стал тяжелее, как перед дождём, который всё не начинается.

Акико уже не была ребёнком. Она помогала по дому, носила воду, иногда задерживалась у ворот, глядя на дорогу, по которой уходили люди в форме.

Однажды она споткнулась на той самой дороге. Не сильно, но достаточно, чтобы упасть на колени. Камень был сухой. Слишком сухой, чтобы быть скользким, но она всё равно упала.

На мгновение мир замер. И чья-то рука — холодная, невидимая — коснулась её запястья, удерживая от более сильного удара. Акико поднялась, оглянулась. Никого. Только ветер, и где-то далеко — звук шагов.

В ту же ночь у реки появился тэнгу. Сначала ветер прошёлся по воде, поднял тонкую рябь, задел ветви ивы, будто предупреждая. И только потом на плоском камне у середины течения проступила фигура. Высокая и неподвижная она возвышалась на фоне тёмной воды.

Лицо его было резким, как высеченное из камня, а в глазах отражалось не небо — скорее сама его глубина, холодная и бесконечная. Он стоял, не двигаясь, и смотрел вперёд, будто знал, что его уже услышали.

— Ты слишком далеко от своего русла, — произнёс он.

Вода у берега чуть дрогнула. Из глубины медленно поднялась тень.

Мидзучи не выходил полностью. Он оставался там, где заканчивалась видимость и начиналась глубина — словно сам ещё не был уверен, имеет ли право подняться выше.

Тэнгу усмехнулся, легко и почти лениво.

— Ты думаешь, что просто следишь за ней, — продолжил тэнгу, всё так же не глядя прямо в воду. — Но на самом деле ты привязываешь себя.

Тишина стала плотной и тягучей, такой, в которой даже течение звучит громче.

— Люди умирают, — сказал он и наконец слегка повернул голову. — Ты будешь смотреть каждый раз?

Вода не ответила. Но в её неподвижности уже был ответ. Тэнгу задержал взгляд на поверхности ещё на секунду, будто проверяя, изменится ли что-то. Затем кивнул сам себе.

— Тогда ты никогда не станешь рю. — проговорил он спокойно.

В следующий миг ветер сорвался сильнее, чем прежде. Тень на камне дрогнула — и исчезла, будто её никогда там не было. Река снова осталась одна. Но теперь уже не такой, как прежде.

#сакуравеголадонях #никилетта #азиатскаяромантика #айдзу #войнабосин #эпохаэдо #эпохамэйдзи #сёгунаттокугава #стараяяпония #историяяпонии #самурайскийдом

Глава 5. Девочка с каплей на душе

Я родилась в Айдзу, когда старый мир ещё держался прямо, хотя земля под ним уже трескалась. Когда взрослые ещё умели кланяться так, будто мир стоит на месте.

Они кланялись у ворот, у храмовых ступеней, перед старшими, перед людьми с двумя мечами за поясом. Кланялись спокойно, правильно и красиво. Но стоило кому-то произнести слова «Киото», «Эдо» или «войска императора», их спины становились слишком прямыми, а лица — тонкими и неподвижными, как бумажные ширмы перед бурей.

В нашем доме о страхе не говорили и всё же он был повсюду. В отцовском коротком мечe, который каждое утро протирали так тщательно, будто от блеска стали зависела честь семьи. В мамином молчании, когда за воротами проходили мужчины с оружием. В рисе, который бабушка делила аккуратно, словно каждое зёрнышко знало цену будущего.

Мы принадлежали старому миру, так говорила бабушка.

Я не понимала, что значит «старый мир». Для меня он был единственным: татами под босыми ногами, запах туши, храмовый колокол на закате, сакура во дворе и взрослые, которые замолкали каждый раз, когда я входила в комнату.

Однажды я спросила бабушку, почему отец так долго смотрит на меч, она не сразу ответила.

— Потому что некоторые люди держатся за долг крепче, чем за жизнь.

Я не поняла, мне было пять. В пять лет мир ещё кажется честным. Если отец выходит за ворота — значит, вернётся. Если мать молчит — значит, устала. Если ночью в стенах что-то скрипит — значит, дом разговаривает сам с собой. Я любила слушать дом. Особенно после дождя.

Тогда под половицами просыпалась вода. Она не текла громко, не стучала, не пугала. Она шептала — будто где-то глубоко под землёй тонкая речка пробиралась между корнями и камнями, стараясь никого не разбудить.

Иногда мне казалось, что она знает моё имя. Не то, которым меня звали дома. Другое. Старше. Но стоило мне прислушаться, шёпот исчезал.

Весной сакура во дворе зацветала раньше, чем у соседей.

Бабушка говорила, что дерево просто старое и чувствует перемены раньше людей. Мама — что весна в этом году мягкая. А я думала, что наша сакура торопится, потому что ей есть кому писать письма.

Лепестки падали во двор и не сразу ложились на землю. Они кружились, задерживались у моих ладоней, цеплялись за волосы, прилипали к рукавам, будто хотели уйти вместе со мной.

Однажды я сидела под деревом и собирала их в маленькую деревянную коробочку из-под благовоний.

— Зачем тебе столько? — спросила мама с крыльца.

— Это не мне, — ответила я.

Мама замолчала.

— А кому? — спросила она уже тише.

Я посмотрела на коробочку и вдруг поняла, что не знаю ответа.