У порога стояла Юки-онна.

Никто из людей её не видел. Странно было бы увидеть снеговую женщину посреди тёплого лета. Но она пришла не за холодом. Она пришла посмотреть.

Её белые волосы не шевелились. Лицо было спокойно, как замёрзшее озеро.

— Ты слишком близко, — сказала она мидзучи.

Кувшин у постели едва слышно звякнул.

— Я тоже однажды думала, что могу только смотреть. Потом человек улыбнулся мне. Потом назвал меня прекрасной. Потом умер.

Она посмотрела на женщину, лежащую у двери.

— Люди всегда умирают раньше, чем мы успеваем понять, зачем пришли.

Тогда мидзучи испугался. По-настоящему.

Потому что понял: в следующий раз она может родиться далеко. Там, куда не дотянется ни этот ручей, ни эта река, ни дождь, знающий его имя. Она могла уйти в другой город, другую землю, другую судьбу. Могла открыть глаза в мире, где он не услышит её первого вдоха.

Юки-онна тихо повернула голову.

— Не делай этого.

Он уже знал, о чём она говорит.

За её плечом, в углу, где тень была гуще обычного, появился синигами. Он был не страшен, как рассказывают детям у очага. Скорее устал. Спокоен. Сдержан, как тот, кто видел слишком много последних вдохов, чтобы торопить хотя бы один.

— Её путь не твой, — сказал он.

Но мидзучи впервые не послушал ни холод, ни смерть.

Прежде чем дыхание Мэй оборвалось, он сделал то, чего не делал никогда.

Он не удержал её душу. Не привязал к себе. Не заставил вернуться.

Так он сказал бы, если бы кто-нибудь спросил.

Он лишь коснулся её — крошечной каплей воды, прозрачной и лёгкой, как роса на лепестке сакуры. Такой малой, что её не заметила бы даже сама смерть.

Капля не должна была менять её путь. Не должна была вести её к нему против воли. Только звучать. Тихо. Почти неслышно. Чтобы, если она снова появится в мире, вода узнала её раньше, чем судьба успеет спрятать.

Вот и всё, так он думал.

Но закон был прост: душа человека принадлежит только себе. Ни богам, ни духам, ни тем, кто любил её дольше одной жизни, не дозволено оставлять на ней свой след.

Даже самый нежный знак остаётся знаком. Даже капля может стать цепью. Даже любовь, если боится потери больше, чем уважает свободу, начинает говорить голосом проклятия.

Юки-онна отвернулась.

А за окном кицунэ улыбнулась так, будто где-то далеко треснул первый лёд.

— Вот и началась история, — прошептала она.

Глава 4. Лицо свахи.

Токио 2020

— Я разговаривала с соседями. — на следующий вечер он сказала это таким тоном, будто речь шла не о семейном ужине, а о стихийном бедствии, которое уже внесли в расписание.

— Сегодня придут Такахаси-сан. Юто вернулся, надо нормально поздороваться.

Я застыла с чашкой в руках.

— Мам, мы уже поздоровались.

— У подъезда, мокрые и подозрительные? Это не считается.

— Для меня считалось достаточно.

Мама поставила на стол тарелку с нарезанными овощами для набэ и посмотрела на меня слишком спокойно.

— Акико, люди шесть лет жили за границей. Соседи хорошие. Неприлично сделать вид, что мы не заметили возвращения сына.

Неприлично, конечно. А рыдать в его худи и обвинять в преследовании было, видимо, частью местного этикета.

К семи вечера квартира пахла бульоном, грибами, соевым соусом и маминым волнением. Она дважды поправила скатерть, трижды спросила, не слишком ли я бледная, и один раз попыталась накрасить мне губы “просто чуть-чуть, чтобы не выглядела как жертва кораблекрушения”.

— Мам, я не на свидание.

— Конечно нет, — сказала она и достала красивые чашки. — Просто ужин.

Когда прозвенел звонок, моё сердце повело себя глупо. То есть сначала сделало вид, что умерло, потом передумало и начало стучать с явным превышением нормы.

На пороге стояли родители Юто с коробкой сладостей и сам Юто — в чёрном свитере, с чуть влажными после дождя волосами и лицом человека, который слишком хорошо помнил вчерашний вечер.

— Добрый вечер, Акико, — сказал он.

— Добрый, — ответила я и тут же поняла, что смотрю на его плечо.

На чистое плечо.

Без следов туши.

Слава всем богам бытовой химии.

Ужин начался вполне мирно. Взрослые радовались встрече, обсуждали дом, цены, погоду и то, как сильно Юто изменился. Его мама смотрела на сына с гордостью, но по-японски осторожной, будто хвастаться нельзя, а очень хочется.

— В Америке он стал самостоятельнее, — сказала она.

— И выше, — добавила моя мама.

Я поперхнулась чаем, Юто опустил взгляд в тарелку, но я заметила, что он улыбается. Потом началось самое страшное: воспоминания.

— А помнишь, Акико-тян, как ты в детстве всё время командовала Юто? — мягко сказала Такахаси-сан.

— Я не командовала, — возмутилась я.

— Ты заставила его играть дерево, потому что тебе нужен был лес для спектакля, — напомнила мама.

— Он был очень убедительным деревом, — спокойно сказал Юто.

Я посмотрела на него с угрозой.

Он продолжил есть, как человек, который не боится смерти.

— Вы в детстве так хорошо ладили, — сказала его мама.

— Да, — кивнула моя. — Юто-кун всегда был рядом, когда Акико что-то случалось.

Повисла короткая, очень подозрительная тишина.

Я медленно перевела взгляд с одной матери на другую. Они обе делали вид, что просто едят набэ. Но их лица были слишком невинными. Опасно невинными.

— Юто теперь работает в Токио? — спросила моя мама.

— Да, недалеко от Сибуи, — ответила Такахаси-сан.

— Как удобно, — сказала мама. — Акико тоже часто там бывает.

Я закрыла глаза.

Вот оно. Они ничего не говорили прямо. Они просто строили мосты из фраз, по которым нас собирались аккуратно столкнуть друг к другу.

— Мам, — тихо сказала я.

— Что?

— У тебя лицо свахи.

— У меня лицо хозяйки дома.

Юто тихо кашлянул в кулак. Кажется, чтобы скрыть смех. После ужина, когда родители перешли к чаю и сладостям, мама вдруг протянула мне пустую тарелку.

— Акико, помоги Юто отнести это на кухню.

— Он знает, где кухня?

— Вот и покажешь.

Кухня находилась в трёх метрах, Юто послушно взял чашки и пошёл за мной. Мы оказались у раковины слишком близко, чтобы делать вид, что всё нормально.

— Прости, — сказала я шёпотом. — Они иногда… объединяются.

— Я заметил.

— Это не значит, что мы должны поддаваться.

— Конечно нет.

Я посмотрела на него с подозрением.

— Почему ты улыбаешься?

Он поставил чашки в раковину и чуть наклонился ко мне.

— Просто вспомнил. В детстве ты тоже говорила, что не поддашься. А потом забирала мою конфету.

— Это были сложные переговоры.

— Угу. И я, кажется, всё ещё жду компенсацию.

Из гостиной донёсся голос моей мамы:

— Акико, проводи Юто до лифта, когда они будут уходить!

Я повернулась к нему.

— Он живёт в этом же доме.

Юто улыбнулся.

— Но лифт, видимо, опасное место.

И самое ужасное — я снова рассмеялась.

Япония, 1865 год

Так началась третья жизнь. Она родилась уже в другое время.

Мир стал беспокойным. Мужчины чаще говорили о границах. На рынках шептались о солдатах, о чужой земле за морем, которую одни называли возможностью, а другие — бедой. В домах стали громче спорить и тише молиться. Даже сакура цвела как будто осторожнее, будто не хотела осыпаться на дороги, по которым скоро пройдут сапоги.

В этой жизни её снова звали Акико. И когда она впервые заплакала в руках повитухи, далеко от той деревни, где умерла прежде, мидзучи услышал. Капля на её душе отозвалась очень тихо. Но для него этого было достаточно.

Мидзучи ещё не знал, какой станет её третья жизнь. Он знал только одно. Акико вернулась и все так же любила стоять под этим деревом. Сначала просто ловила лепестки, потом начала говорить с ними.