Идеально.

Я на цыпочках прокралась к нему, стараясь дышать так тихо, будто прохожу кастинг в шпионки.

— Почему задержались? — донёсся снизу голос Сауэра.

Хриплый. Низкий. Узнаваемый до мурашек.

Жаль, я успела только на середину разговора. Но по тону аситина было понятно: сейчас будет не беседа, а разбор полётов с хвостами.

— Ты и без нас отлично справился, как вижу, — ответил Доусэт. — К тому же сам просил задержать её, чтобы не отвлекала. Я и задержал.

Я едва не высунулась в окно по пояс.

Ах вот оно что.

Один велел меня придержать. Второй придержал. А я, значит, бегала, переживала, тряслась, строила версии, пыталась понять, почему меня таскают туда-сюда, как декоративную вазу с острым языком.

Нет, ну прекрасно.

Просто семейный подряд манипуляторов.

Чтоб один собственным хвостом дверью прищемился, а второй полысел от своей красной краски.

Разве нельзя было сказать прямо? Маша, дорогая, нам надо выиграть время. Маша, будь умницей, подыграй. Маша, ты взрослая женщина, мы уважаем твой мозг.

Но нет.

Когда надо втянуть меня в ритуал с дымом, свечами и псевдосатанизмом — пожалуйста, Машенька, ты нам нужна, встань на колени, помаши руками, покричи “Азраель”. А как посвятить в нормальный план — всё, человеческий мозг не дорос до уровня хвостатой дипломатии.

Расисты межгалактические.

Я прикусила палец, чтобы не зашипеть вслух.

— И чем же ты её отвлекал, что она была в таком подавленном состоянии, а сейчас злится? — спросил Сауэр.

Я похолодела.

Так.

Вот это уже плохо.

Если он улавливает мою злость отсюда, через окно, стены и моё героическое дыхание шпионки-любительницы, то ещё секунда — и он поймёт, что я рядом.

А мне очень не хотелось быть найденной в пустой палате у открытого окна в позе “я просто мимо проходила и случайно подслушала государственную тайну”.

Спасибо, репутация и так лежит в реанимации.

Я осторожно отступила назад. Медленно. На носочках. Как балерина, которую жизнь заставила работать разведчицей.

И вовремя.

Когда я вернулась в коридор, доктор как раз выходил из палаты Насти.

— Можете навестить её. Только недолго.

— Спасибо, — ответила я слегка заторможенно.

В голове вертелась одна-единственная мысль: это я сама ушла от окна или меня оттуда аккуратно “попросили” чужой волей?

Вопрос неприятный. Поэтому я его трусливо отодвинула.

Потому что за дверью была Настя.

Живая. Очнувшаяся. Моя.

Я вошла в палату и тут же забыла про всех хвостатых дипломатов Вселенной. Негатив испарился, стоило увидеть подругу в относительном здравии. Я почти бросилась к ней и вцепилась так осторожно, будто она была не человеком, а вазой времён Романовых.

— Наконец-то, крашеная, — пробормотала я ей в плечо, чувствуя, как слёзы сами катятся по щекам.

— Машка… — Настя попыталась обнять меня и слабо сжала плечи. — Я знала, что ты придёшь.

Ну всё.

Утешитель сегодня я.

— От меня так просто не избавиться, — улыбнулась я от уха до уха.

И это, между прочим, относилось не только к ней. Там, за стенами больницы, кое-кому тоже стоило бы это запомнить.

— Что хотели следователи? — спросила я, отстраняясь. — Что ты им рассказала?

— Да не спрашивай, — хрипло ответила она и закашлялась.

Я тут же подала воду, придерживая стакан.

— Спрашивали, где я была последние два года…

Я напряглась.

— И?

— Что “и”? Дом — работа, работа — дом. Где ещё? Жаль, день рождения отпраздновать не удалось. Кстати, как там Стёша?

Теперь вода понадобилась мне.

Я сделала глоток. Потом ещё один. Потом медленно поставила стакан.

— Насть… а какой сейчас год?

Она нахмурилась.

— И ты туда же? Это уже не смешно. Вы все сговорились? Где скрытая камера?

— Это не розыгрыш. Скажи, пожалуйста, какой сейчас год? И что ты последнее помнишь?

— Пятнадцатое августа две тысячи десятого. У меня сегодня… — она запнулась, глядя на моё лицо. — Или не сегодня. Был день рождения. Вы, кстати, обе так меня и не поздравили. Я работала, а потом попала под машину. Так ведь?

Я вдохнула глубже.

— Да, Анют. Всё было именно так. За одним исключением. Сейчас двадцать седьмое ноября две тысячи двенадцатого.

Она рассмеялась.

Громко.

Почти искренне.

И от этого смеха мне захотелось найти одного хвостатого специалиста по мозгам, накрутить его хвост на руку, а вторым хвостом — если найду запасной — отхлестать его по самодовольной физиономии.

Врач влетел почти сразу. Меня, разумеется, выставили. Вежливо, но настойчиво.

Я выслушала несколько нелицеприятных фраз о состоянии пациентки, о недопустимости эмоциональных перегрузок и о том, что посетители иногда страшнее диагноза.

В другое время я бы обиделась. Сейчас была занята другим. Гневом. Когда я вышла из больницы, этих двоих поблизости не оказалось.

Кто бы сомневался. Я даже честно обошла территорию, заглянула к парковке, к боковому входу, к тому самому окну. Пусто. Ну конечно. Появляться, когда их собираются убивать, они не любят.

Внутри меня полыхало так, что ноябрь мог бы смело подавать заявку на май. Как он посмел? Как они оба посмели? Копаться в голове моей подруги, стирать ей два года жизни, решать, что ей помнить, а что нет.

Я шла к остановке и пыталась не сорваться.

Эмоции эмоциями, но под наплывом ярости ничего умного не придумаешь. А мне надо не просто красиво хлопнуть дверью. Мне надо сделать так, чтобы эти хвостатые стратеги наконец увидели во мне не самочку, не проблему, не объект охраны и не ходячий источник непредвиденных реакций.

А человека. Взрослую женщину. Личность. Именно это больше всего выводило меня из равновесия.

Не только самоуправство. Не только тайны. Не только их вечное “мы лучше знаем”. А то, что они не считают нужным говорить со мной на равных.

Со мной обращались как с ребёнком, которому зимой натягивают шапку на уши. Хочешь — не хочешь, а наденешь, потому что взрослые знают лучше.

Только погодите, уважаемые.

Я не ребёнок. Я сформировавшаяся женщина с характером, опытом, острым языком и подозрительно богатым запасом дурных идей.

А если вы этого не видите — я вам покажу.

Физически я им ничего противопоставить не могу. Один меня взглядом к полу пригвоздит, второй, если захочет, закинет на плечо и унесёт в закат, даже не запыхавшись.

Значит, действуем по-женски. Хитростью. Коварством. И лёгкой театральной подачей.

За размышлениями я не заметила, как села в маршрутку. Домой ехать не хотелось. Более того, где-то внутри шевельнулось предчувствие: они там. Сидят у меня на кухне, пьют мой чай, обсуждают мою психику и делают вид, что всё нормально.

Нет уж. Сначала мне нужно подумать.

Через пару остановок я вышла и направилась в знакомую кафешку. Тёплую, уютную, с живым камином и кофе, который действительно можно пить, а не использовать как повод пожалеть человечество.

Я устроилась в углу, заказала кофе и уставилась в огонь.

И вот там, среди запаха корицы, гулких разговоров и чужих свиданий, меня осенило.

Мы для них — мыши. Слабые. Шустрые. Забавные. Иногда кусачие, но всё равно мыши. А они — хищники.

И если я хочу, чтобы меня воспринимали не как добычу, а как равную, придётся говорить с их звериной сутью. Не лекциями. Не обидами. Не “уважайте мои границы”, хотя границы, конечно, уважайте, дорогие мои, а то я вам эти границы на лбу нарисую.

Нет.

Надо показать зубы.

Не настоящие. Моими зубами разве что Доусэту палец прокусить, если совсем доведёт.

Нужны другие зубы.

И тут я вспомнила шибарийцев.

А точнее — одну мелочь, которую Шинфар когда-то мимоходом упомянул в лаборатории. Тогда я не придала значения. Сейчас же эта деталь стала первым кирпичиком плана.

Я допила кофе, оставила чаевые и поехала не домой.

Сначала — в одно место.

Для дела.

Когда я наконец подходила к квартире, злость пришлось разжигать заново. Потому что, как назло, вместо праведного огня во мне поднималось какое-то совершенно несвоевременное предвкушение.