А потом начала бояться, что схожу с ума. В редкие моменты тишины я думала о них. О Доусете. О Сауере.

Где они сейчас? Здесь? На корабле? Вернулись на Аттеру? Следят? Ждут? Или всё это действительно было выдумкой моего мозга, который решил: раз жизнь стала совсем невыносимой, давай добавим хвостатых мужчин и космос?

Пару раз я ловила себя на том, что разглядываю живот. Ищу шрам. Хоть что-то. Но кожа была гладкой. До неприличия гладкой. Ни следа.

— Отлично, Маша, — прошептала я однажды, сидя на краю кровати. — Теперь у тебя даже доказательств собственной вменяемости нет.

Я уже могла ходить сама, поэтому металась по палате, как тигрица в клетке. То подходила к окну, то возвращалась к Насте, то замирала возле её кровати и смотрела.

Слишком долго и внимательно. В какой-то момент рука сама потянулась к краю её больничной рубашки. Я помнила.

Помнила изрезанное тело, кровь, лабораторию и омнила Аньку, похожую на сломанную куклу. Мне нужно было убедиться, что это правда.

И тут же стало противно от самой себя. Я отдёрнула руку и отступила так резко, будто обожглась.

Что я за человек такой? Готова рассматривать следы страданий подруги только ради того, чтобы доказать: я не сумасшедшая?

Нет. Пусть лучше я сойду с ума. Пусть лучше всё окажется выдумкой, чем правда, в которой Настю резали, Вера умерла, а я теперь не знаю, где заканчивается реальность.

Снова пришло то тепло. Коснулось плеч. Я резко передёрнулась, словно сбрасывая чужие руки.

— К чёрту, — прошептала я.

Тепло исчезло. И сразу стало так пусто, что захотелось завыть. Палата была тихой. Настя спала. За окном темнело. В коридоре кто-то катил тележку, поскрипывая колёсами.

Я вернулась на кровать, легла на бок и свернулась в позу эмбриона. Я ведь не одна. Со мной Аня. Она просто спит. Завтра проснётся. Обязательно.

Тепло осторожно вернулось. На этот раз я его не прогнала. Пусть это нервы и иллюзия. Пусть мой мозг придумал себе хвостатого ходячего седативного демона, чтобы не развалиться окончательно.

Сейчас мне было всё равно. Потому что я устала быть сильной. Хотя бы ночью. Хотя бы на пару часов. Я закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе поверить, что кто-то всё-таки рядом.

Глава 26. Ведьмы, кофе и первый рабочий день

Меня уже выписали из больницы, но ощущение палаты никуда не делось.

Просто белые стены сменились родной двушкой, доставшейся от бабушки, а медсёстры — родственниками. Причём последние, как выяснилось, были куда настойчивее следователей.

Квартира превратилась в общежитие имени моего возвращения. Братья наседали по очереди: где была, почему пропала, что за авария, почему следователи таскались, кто эти люди, что вообще происходит?

Мама в очередной раз не выдержала и мокрым кухонным полотенцем отогнала их от меня.

— Оставьте мне девочку в покое! Захочет — сама расскажет. Брысь отседова!

Потом повернулась ко мне уже мягче:

— Машульчик, не обращай внимания на этих оболтусов. Скоро сами разъедутся.

И тут же рявкнула в сторону комнаты:

— Работа-то на месте не стоит!

Вот за это я маму и любила. Она могла одновременно пожалеть, накормить, спасти от допроса и построить всех взрослых мужиков в радиусе квартиры.

У всех была своя жизнь. И пока, по их мнению, мне требовалось их присутствие, они героически оккупировали моё жильё. Моя несчастная двушечка ещё никогда так не походила на вокзал в час пик.

Успокаивало одно: рано или поздно они действительно разъедутся.

А пока я ждала.

Ждала тишины. Ждала новостей от врачей. Ждала, когда Анютка откроет глаза. Ждала, когда исчезнет машина у подъезда, в которой слишком часто сидели одни и те же лица.

И, как ни злилась на себя, ждала их.

Аситина и ицтека.

Утешало только одно: один-единственный раз от моей соседушки Марь Ивановны всё-таки была польза.

Она встретила меня у подъезда, прищурилась своим всевидящим пенсионерским взглядом и выдала:

— Ой, бедолашечка, где ж твой женишок подевался? Сбежал, что ль?

Меня аж отпустило.

Жених.

Значит, Доусет был.

А если был Доусет — был и Сауер.

Не приснилось. Не померещилось. Не срыв. Не фантазия измученного мозга.

Они существуют.

Все они существуют.

Марь Ивановна тем временем назидательно ткнула пальцем куда-то в потолок:

— Вот сколько живу, столько убеждаюсь: перевелись нынче мужики. Ничего, горемычная, найдёшь ты ещё свой кусок счастья.

Спасибо, конечно. Особенно за “горемычную”.

После этого я стала чаще выглядывать в окно.

Смешно, да? Взрослая женщина, пережившая похищение, космос, чужую планету, криминальную аварию и следственные беседы, теперь стоит у занавески и высматривает хвостатого мужчину в капюшоне.

Не могли же они просто улететь.

Не могли бросить нас одних разбираться с этим земным болотом.

Хотя сама же велела им уходить. Скрыться. Не светиться. Не попадаться людям.

Женская логика — штука беспощадная. Сначала “уйди, спасайся”, потом “и как ты посмел уйти?”

Иногда меня накрывала иррациональная обида.

Хоть бы знак дали.

Хоть бы намёк.

Хоть бы этот невозможный аситин прислал через окно записку: “Жива? Не натворила глупостей? Я рядом, но делаю вид, что нет”.

Вместо него рядом была только слежка.

Следователи, конечно, не оставили меня в покое. У подъезда то и дело маячили подозрительно неприметные машины. Видимо, надеялись через меня выйти на наших “спасителей”, а через них раскопать свой глухарь.

Ради повышения, премии и галочки в отчёте.

Утомительно.

Очень утомительно — жить в режиме ожидания неизвестно чего.

К Анютке я ездить часто не могла. Мама бдила. Родственники бдели. Следствие бдело. Весь мир, казалось, вдруг решил следить за моим расписанием.

А я бы каждый день сидела рядом с подругой. Держала бы её за руку и болтала всякую ерунду, пока она наконец не психанёт и не проснётся, чтобы сказать: “Маш, заткнись уже”.

Ничего. Мы выберемся. Я не тронулась умом и не сломалась. Просто нужно выждать. Правильно выбрать момент. Дождаться, пока все немного расслабятся и решат, что Лисицина Мария Антоновна больше не представляет интереса.

Наивные. Момент слабости прошёл. Я снова на ногах. А значит — прорвёмся. Ибо я не Лисицина Мария Антоновна, если просто так сдамся.

Сауэр тар Драст

— Опять тут стоишь? — недовольно спросил Доусет. — Смысл? Сам к ней не идёшь и меня не пускаешь.

— Видишь? — Сауэр кивнул в сторону припаркованного автомобиля. — Вторые сутки здесь стоит.

— И что? Не видишь, они там позасыпали? Четвёртый час утра по их времени.

— Доусет, не выставляй себя идиотом. Тебе ли не знать, что в таком деле устанавливают прослушивающее устройство. К тому же тебе где было велено находиться?

— Там всё так же без изменений. Какой от меня прок? Сия, по словам их лекарей, ещё долго в себя не придёт.

— Поэтому ты пришёл сюда? Ки Тииар, тебе не кажется, что ты много на себя берёшь? А если астниера моего брата очнётся? В этом случае нам необходимо будет срочно организовать встречу с Маррией. Не стоит ставить под удар её усилия ради сокрытия нашего пребывания на Земле.

— Не больше твоего, тар Драст, — отрезал Доусет. — Не больше.

Выговор от старшего был неприятен. Но справедлив. Поэтому Доусет не стал развивать спор.

Только то, что Сауэр претендует на его самку, оставить просто так не смог. И, бросив эту предостерегающую фразу, удалился на свой объект.

Маша

Наконец-то родные разъехались по своим домам, оставив меня в блаженном… ну почти одиночестве.

Мама, конечно, не была бы мамой, если бы не оставила денег «на первое время». Только я прекрасно понимала: это «первое время» закончится быстрее, чем я успею придумать, чем вообще собираюсь заниматься.