Рядом со мной на стуле сидела мама и так крепко сжимала мою ладонь, будто боялась: отпустит — и я снова куда-нибудь испарюсь. В другую галактику, например. Впрочем, в её версии событий я и так уже неплохо постаралась.

— Доченька моя, — всхлипнула она, заметив, что я открыла глаза. — Как же так? Мы так за тебя волновались!

Сначала я с перепугу решила, что всё мне приснилось. Корабль. Аттера. Доусет. Сауер. Настя. Хвосты. Когти. Золото. Ломбарды. Погоня.

Мозг услужливо предложил версию: “Поздравляем, Мария Антоновна, у вас был нервный срыв с фантастическими декорациями”.

Но мама тут же разрушила хрупкую надежду на обычное безумие.

— Сначала пропадаешь на такое время неизвестно куда, потом объявляешься — и тут же попадаешь в аварию! Пожалей меня, крошка. С твоими приключениями у меня сердце встанет.

— Мам…

Я хотела сказать, что всё хорошо.

Не потому, что это было правдой. Просто так говорят матери, когда она сидит рядом с красными глазами и держит тебя за руку так, будто ты всё ещё маленькая девочка с разбитой коленкой.

Но мама, как и положено матери, слушать меня не собиралась.

— Ничего сейчас слышать не хочу. Тебе поправляться надо. Успеем наговориться. Позже не отвертишься. Пить хочешь, лапушка?

В этом была вся мама.

Сначала напоить. Потом накормить. Потом выяснить, где я была, почему не звонила, кто виноват и где у него живут родители.

Я была благодарна мирозданию за эту отсрочку.

Потому что дальше начался цирк с протоколом.

Если ты невольно поучаствовала в игре “салки с гаишниками”, хочешь не хочешь, а беседовать со следователями тебе придётся. А если водителем и сопровождающими на момент аварии оказались криминальные личности, беседовать с тобой будут особенно вдумчиво.

Добавим к этому, что я числилась пропавшей непонятно где полгода.

А Настюху вообще год разыскивали.

В общем, следствие смотрело на нас с таким интересом, будто мы были не потерпевшими, а коробкой с надписью: “Открывать осторожно. Внутри может быть международный скандал”.

Как я и опасалась, вопрос документов всплыл почти сразу.

Вернее, не всплыл.

Вынырнул из глубины, хлопнул плавником и злобно посмотрел мне в глаза.

Липовая рабочая виза. Подозрительная история пересечения границы. Отсутствие внятных объяснений, где я находилась всё это время.

Словом, всё то, что обычно превращает обычную медсестру в объект повышенного внимания компетентных органов.

Спасло нас только одно: тот самый плюгавенький мужичок, решивший поживиться нашим золотом, уже фигурировал в деле о торговле женщинами за границу.

Судьба, конечно, та ещё сценаристка. Но иногда у неё случаются удачные повороты.

— Мы понимаем, что афишировать обстоятельства вашего пребывания… там… вы не хотите, — мягко сказал один из следователей.

Тактичный попался. Почти деликатный. Ещё бы чай предложил и пледом укрыл.

Второй был проще. Из породы “вижу цель — не вижу нервную систему потерпевшей”.

— Нас интересует, кто ещё был с вами на момент аварии. Нам известно, что двое скрылись. Нам нужно составить фоторобот возможных соучастников в торговле секс-рабынями.

Первый тут же ткнул его локтем под рёбра.

Я мысленно поаплодировала.

Не выбирая выражений работает человек. Прямо хирургическим скальпелем по психике.

— Это очень поможет расследованию, — добавил он уже тише.

Вот тут сердце у меня действительно попыталось сбежать в пятки. Сауер. Доусет. Фоторобот.

Да, конечно. Сейчас я им нарисую красноволосого красавца с жёлтыми глазами и мужчину демонической наружности с хвостом, который из соображений конспирации был примотан к ноге.

А потом просто спокойно полежу, пока весь мир обсуждает “демонов из криминальной группировки”.

Нет уж. И тут меня осенило. Всё гениальное просто. Тем более они сами идею подали.

— Это не были соучастники, — прошептала я.

И аккуратно напустила слёз в глаза.

Не слишком много. Чтобы не переиграть. Но достаточно, чтобы выглядеть как женщина, которой больно вспоминать.

— Наоборот.

Они переглянулись.

Работает.

— Вы хотите сказать, что они помогли вам скрыться? — второй сразу вцепился, как гончая в след. — Имя. Фамилия. Адрес. Откуда и как вас перевозили?

Не верил. Вот гад.

— Что здесь происходит? — вспыхнула мама. — Я сейчас главврача позову!

А я, не теряя момента, закрыла лицо руками и завыла. Да, некрасиво, артистично и немного стыдно. Но когда на кону твоя свобода, свобода подруги и невмешательство земных властей в межгалактические дела, можно позволить себе маленький драматический номер.

— Уходите! — почти закричала мама. — Не видите, до чего мою кровиночку довели?

— Мы ещё вернёмся, — пообещал следователь.

Я вздрогнула и завыла ещё убедительнее. Пусть думают, что попали в травму. В принципе, не ошиблись. Когда дверь за ними закрылась, я ещё пару секунд честно доигрывала, потом осторожно выглянула из-за ладоней.

— Мам, а где Анютка? Она же со мной была.

Мама удивлённо моргнула.

— Так вот же она, золотко. Рядом с тобой лежит. Ты первая в себя пришла.

Я повернула голову. И в очередной раз помянула добрым словом советские больницы.

Обычная палата: четыре койки, облезлый линолеум, стол под окном, тумбочки, в которых наверняка можно найти артефакты времён доисторической медицины.

Но сейчас эта палата показалась почти раем. Потому что на соседней койке лежала Настя. Бледная. Тихая. Но живая. Уже хорошо. Даже очень хорошо.

Я быстро шла на поправку. Слишком быстро, если честно. Шибарийцы тогда постарались на славу: ни шрама, ни толком объяснимых повреждений. Земные врачи удивлялись, мама радовалась, а я делала вид, что регенерация после аварии — обычное дело для женщины, пережившей межгалактический туризм.

Следователи приходили ещё несколько раз. Я держалась выбранной легенды. Говорила мало. Потому что если хочешь правдоподобно соврать, главное — не разгоняться. Чем больше подробностей, тем выше шанс вляпаться в собственную фантазию.

Так что я рассказывала почти правду. Меня держали в белой комнате. Был потолок. Стены. Санузел. Постоянный гул.

Периодическая тряска. Да, пару раз падала с кровати, еду приносили одни и те же мужчины не нашей наружности,, говорили на русском с акцентом.

Нет, язык между собой был непонятный. Нет, на английский не похож. Нет, на французский тоже. Нет, других лиц не видела. Нет, куда везли — не знаю.

Очень страшно было, товарищ следователь, очень.

Где надо — смущение. Где надо — слёзы. Где надо — истерика.

Мой внутренний театр имени “выжить любой ценой” работал без выходных.

Через месяц они, кажется, окончательно поняли: если из меня что-то и можно выбить, то только очередной приступ рыданий и рассказ про белый потолок.

Отстали.

Не совсем, конечно. Я была уверена: какое-то время за мной ещё будут присматривать. Но хотя бы перестали являться каждые два дня с лицами “ну что, вспомнили адрес межгалактического борделя?”.

Настя всё не приходила в себя.

И вот это уже пугало сильнее любого следствия.

Днём я держалась. Шутила с мамой. Изображала выздоравливающую дочь. Кивала врачам. Ела больничную кашу, которую даже голодный Стеша, царство ему пушистое благополучие, понюхал бы и закопал.

А ночью меня начинало трясти.

Я боялась повторения истории с Верой.

Боялась проснуться и увидеть ту же пустоту, те же жалостливые взгляды, ту же страшную боль, когда ты вроде всё сделала — и всё равно не успела.

Только странное дело.

Стоило ночи окончательно опуститься на палату, как меня будто накрывало тёплым покрывалом. Не настоящим. Другим.

Спокойствие разливалось по плечам, спускалось ниже, укутывало так бережно, что мир переставал быть враждебным. Дыхание выравнивалось. Мысли становились тише. Ужас отходил к стене и сидел там до утра, обиженно поджав лапы.

Сначала я думала: нервы. Потом — лекарства. И остаточный бред после травмы.